Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 90 – Татьяна Соломатина

— Нуты дал, Василий Петрович! – он улыбался, качая головой. Он был счастлив, что с приятелем всё обошлось. – Но тут, конечно, ничего такого. Это же Вера Игнатьевна! Она…

— И тебя, болвана, спасла! – завершил городовой.

— Дважды! – Георгий рассмеялся.

Смех – зеркальная реакция. Так что Василий Петрович тоже смешок отпустил, но его скрутило спазмом.

— Слушай, – прокряхтел он, справившись с болью, – как там этот… стрелял который? Сперва, помню, мальца дура схватила и давай улепётывать, слава богу! Тут я глаза и закрыл, говорю смертушке: подписываю добровольное согласие, по собственному, значит, желанию, на покой; всё, что поспел, совершил… Даже больно не было. А потом уж так огнём залило, что ой! И всё как снами, миражами, кусками какими-то всё… Что на самом деле было, что почудилось? В нём же по соседству господа доктора копошились? – вопросительно глянул он на Георгия.

Тот кивнул:

— Помер, ирод!

— Как помер?!

— Так. Тебя спасли, а его вот нет. То потому, что ты добрее. Он злой был.

— Не от того, полагаю, зависит. Разный человек разным бывает.

— Тебе его будто жалко! Совсем ты тронулся, Василий Петрович.

— Не то что жалко. Это не про жалость, дружок, – Василий Петрович чуть расслабился, прикрыл глаза. – Я его портрет срисовал. Не сразу, а уже как первый раз в себя пришёл. Нам же охранное отделение распространяет, кого опасаться. Да только чёрт ты их по тем дагеротипам отличишь. Пока они тебе в брюхо не пальнут. Этот, Крыжановский, лейтенантом на флоте был. Чего так крыша прохудилась? Допустим, ты борец с… не знаю, с чем, мне тоже многое, положим, не нравится. Но в детей целить? Это как? Это значит – совсем плохо с человеком.

— Говорят, матушка у него старенькая, из ума выжила, из-под себя ест. Сестрице незамужней младенчика ветром надуло, нищета страшная, он больной домой вернулся, дитёнок хворый, в грязище, поругаемы всеми… Уже приходила сюда сестрица, пьяная в дым, кричала, требовала… Да тебе чего всё это, Василий Петрович?! И я, дурак, чего треплюсь? Помер и помер. Погиб Максим и хрен с ним! Ежели волнуешься, что от суда и следствия ушёл, так ему уже другой суд, тот самый! – Георгий задрал голову вверх.

— Я… я, получается, человека убил? – прошептал городовой и прикусил мертвенно-бледные губы.

— Здрасьте, кума Насти! – испугался Георгий. – Ты ж на войне был! Ты давай тут без вот этого вот!

— То – война! С врагом… А тут мы сами… друг друга… – из-под прикрытых век городового покатилась слеза. – Я никого ещё не убивал… своего.

— Ты кончай давай! Тоску твою понимаю, сам такой. Но если свой на тебя или вон на мальца руку поднял, то, значит, не свой он уже. Значит, враг!

У Георгия у самого подкрались слёзы.

Незнание механизма зеркальных реакций не освобождает чувствующих людей от зеркальных реакций. Чужую боль, боль мира не ощущают только бесчувственные. Потому так, собственно, и прозываются. Хорошо им, бесчувственным! Да только Георгий даже на настоящие, живые ноги не променял бы своё понимание Василия Петровича. Явись к нему ангел господень и возвести: «Велено вернуть тебе ноги, коли согласишься ты на великую благость, болван, – не чувствовать скорби… (мелким шрифтом: и не знать блаженства, на поиск его потратить себя и ближних своих и дальних чужих, ибо не чувствующий горя не ведает и счастья) – и отрастут твои культяпки в полноценную плоть, и до звезды тебе станет и Василий Петрович, и прочий прах во плоти – от человека до кошки с мышкой, и дети твои, коли будут тебе явлены, преспокойно будут отрывать ножки тараканам и крылья бабочкам. Число от сотворения мира, подпись действительна до скончания его…» – не согласился бы Георгий.