Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 242 – Татьяна Соломатина

Императора можно понять. Самым важным был земельный вопрос, в Думе же рубились об освобождении политзаключённых, что могло подождать. И вовсе о сущей ерунде, о которой и упоминать стыдно. Народные избранники за редким исключением в виду имели хоть что-нибудь, кроме личных амбиций и своего чёртового права.

Единственным важным и жизненно необходимым для России результатом работы Государственной Думы первого созыва стало назначение председателем Совета министров Петра Аркадьевича Столыпина. Человека, по верному мнению княгини Данзайр (и многих прочих людей чести), умного, решительного, честного и бесстрашного. Столыпин стал единственной надеждой Российской империи.

В Манифесте было объявлено о созыве новой Думы, но Вера Игнатьевна предпочла более не принимать в этом участие. Ей претило, что народное представительство в массе своей более всего заботилось о своём праве решать народные судьбы и нимало не беспокоилось своими обязанностями перед теми, кто их избрал. Да, император слаб. Но Столыпин – силён, дай бог ему здоровья. Пётр Аркадьевич – человек чести, человек долга. Родовой девиз Столыпиных гласит: «DEO SPES MEА»^[100]. Надежда же России – Пётр Аркадьевич Столыпин.

Руководить клиникой и заседать в Думе оказалось немногим больше, чем может тащить на себе обыкновенный человек. Хотя Веру Игнатьевну нельзя было назвать человеком обыкновенным, кое-что она упустила из виду среди дел громадья – аборт. Твёрдо решив, она даже попросила Матрёну Ивановну, но та наотрез отказалась. Выяснилось: Матрёна сама в положении. (Отменное у Саши акушерское чутьё. Что ж профессора не унюхал?)

— Верка, тебе тридцать шестой год! Последний шанс!

— Тебе за сорок, дорогая моя! – рассмеялась Вера. Посерьёзнев, добавила: – Мотя, я не хочу детей. Это не блажь. Это осознанное решение.

— Это, знаешь, не тебе решать! Я, знаешь, вот тоже решила, что не будет у меня детей. Не беременела. Мужики негодные были! А Георгий, ишь! Ног нет, зато остальное… – Матрёна раскраснелась.

— Сказала хоть?

— Всё не знала, как подступиться. Пока собиралась, он и сам приметил. Счастливая я, Веруша! Счастливая благодаря тебе.

— Я-то чего?!

— Кто Георгию погибнуть не дал? Кто его ко мне привёл? Вот то-то же! Не буду я сейчас, когда у меня так-то всё, Бога гневить.

— О как! Всё талдычила про небо: «Вёдро!», пугала Ивана Ильича. К тебе бы, Мотя, вера в мужиков должна была вернуться. А в тебя вера в Бога вернулась! Ладно, не будешь и не будешь. Тут понимаю. Но, чёрт! Кроме тебя ни к кому не могу. Здесь. За границу мотаться сейчас не с руки. Такие дела, что клинику не бросишь.

— Знаю я одного специалиста в бабичьем деле. Да только ты же к нему не обратишься, – сощурилась Матрёна. – Ты же от него понесла?

Вера молчала, сделав каменное лицо.

— Господи, ты что, не знаешь?! – всплеснула руками Матрёна. – Греховодница! Сколько же их у тебя было, чтобы запутаться?!

— Не твоё дело!

Брать с Матрёны клятву, что сохранит молчание, не было смысла. Вот уж кто умел хранить тайны.

Веру грызли сомнения. Тут ещё окаянный авва Иосаф написал ей благодарственное письмо, мол, жив, здоров, чего и ей желает. Половину своего состояния пожертвовал клинике, не став дожидаться кончины. Она не понимала, как её сомнения связаны с этим письмом. Возможно с тем, что в конце его стояла затасканная банальность: «Вверяй свою жизнь божественному промыслу и не составляй собственных планов». То-то папаша не составляли, как же! И куда его составление собственных планов привело?