Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 134 – Татьяна Соломатина

Белозерский похлопал Георгия по плечу:

— Виноват, брат, прости!

Выбросил окурок и пошёл в бабье отделение.

Георгию стало обидно за всех разом и за себя, конечно. Хотя он был рад, что наконец открылся Матрёне. Хуже глупой тайны беса нет. Жалко ему было Сашку Белозерского. Он усмехнулся: «Здоровый, богатый, молодой, красивый. А его инвалид безногий жалеет. Ох, если бы не Вера Игнатьевна!..» Чего бы она там с мужиками своими ни чудила – Георгий навеки её преданный пёс. «На здоровье, княгинюшка, Ваше великолепнейшее высокоблагородие! Ешьте их тёпленькими, пока молодая, коли охота есть! Моё дело сторона. Хотя по-мужски жаль и малого, и большого, и любого».

В родильном отделении в схватках мучилась молоденькая женщина, пухленькая, росту среднего. Полыхающая, как угольки в камине, потная. Вокруг неё хлопотали Ася и Марина. Матрёна Ивановна хмуро смотрела на лишние телодвижения подопечных.

Только собралась высказаться, как вошёл Александр Николаевич. Доктор Нилов обрадовался явлению Белозерского больше всех.

— Доброй ночи, коллеги! – поприветствовал Александр Николаевич. – Иван Сергеевич, докладывайте.

Белозерский был собран, сосредоточен, будто подменили. Вовсе не тот романический юноша, что ещё так недавно хватался за куклу. И не тот ревнивый сборщик сплетен со двора. Он достал из кармана халата стетоскоп и подошёл к роженице.

— Госпожа Антонова, из мещан, двадцать четыре года, роды первые. Последние месячные крови…

— Доктор Нилов, а как её любимую куклу звали? – перебил Белозерский.

Нилов удивлённо посмотрел на старшего ординатора.

Александр Николаевич немедленно отругал себя за эту мерзкую черту всех «взрослых» докторов. Он же клялся себе, что не обзаведётся ею! Вот уже Иван Сергеевич и напрягся, и растерялся, и ресницами зашуршал.

— Простите меня, Иван Сергеевич, – сбавил тон Белозерский. – Но необходимо вычленять главное в клинической ситуации. Анамнез жизни и беременности – очень важно, но не в тот момент, когда у роженицы лихорадка.

Александр Николаевич выслушал сердцебиение плода. Затем пропальпировал живот.

— Ягодичное предлежание. Воды отошли когда?

— Дома ещё, – хмуро доложила Матрёна. – Уже больше суток прошло. Дома она хотела. Вот уж как припёрло!..

— Ваша тактика, Иван Сергеевич?

Белозерский старался быть как можно корректней. Задвигать молодого доктора было нельзя. Никак иначе научить – тоже. Он тут же мысленно отпустил все грехи – то, что прежде считал за грехи, – своим учителям. Попросил у доброго боженьки как можно больше терпения. Представил себе, что рождение врача – такой же процесс, как рождение дитяти. И что торопливости, гневливости, раздражительности он не допускает.

— Повышение температуры и частый пульс не позволяют нам выжидать. Хотя я знаю, что в акушерстве предпочтение отдаётся выжидательной тактике. Но сейчас нам необходимо низвести левую ножку. А если не удастся выведение головки… – Нилов тарабанил с торопливостью прилежного студента, с опаской поглядывая на Александра Николаевича. Учитывая, что всё это происходило под стоны роженицы и хлопоты Аси и Марины, ответ ординатора прозвучал нервически.

— Тсс! – ласково, обаятельно, эдак с отменным актёрством произнёс Александр Николаевич. – В акушерстве сохранение спокойствия является гражданским долгом. А при положениях тазовых вдвойне уместно спокойное отношение. Матрёна Ивановна, в родзал! – обратился он к сестре милосердия, которая, признаться, хоть и продолжала хмуриться, но уже по привычке. С тех пор как явился Белозерский, она успокоилась. В его акушерский талант она верила абсолютно. Притом, что щемила его же по всем фронтам, как последнего щенка. Главные сёстры милосердия и не такое ещё проделывают, имеют полное право.