Книга Королева не любившая розы, страница 141 – Ева Арк

— Между тем, – пишет Дюма-отец, – хотя королева и не вернула своего прежнего влияния на короля, их отношения сделались лучше, в то время как постоянными угнетениями со стороны кардинала Луи XIII всё более и более тяготился, и его расположение к нему стало незаметным образом превращаться в тайную ненависть, чего кардинал при своём проницательном уме не мог не заметить.

Однако всё окружение короля были на стороне Ришельё – слуги, придворные, чиновники. Во всём придворном штате только де Тревиль и Дезэссар твёрдо держали сторону короля, а Гито – сторону королевы.

После рождения дофина Людовик XIII перестал посещать сестру Анжелику (Луиза де Лафайет окончила свои дни в монастыре в возрасте пятидесяти лет) и снова сблизился с Марией д'Отфор, но это вызывало опасения у кардинала, потому что королева тоже питала самую искреннюю дружбу к этой фрейлине. Тогда Ришельё решил удалить эту девицу, как некогда удалил Луизу де Лафайет, и заменить её молодым аристократом, на которого он мог рассчитывать.

Трижды в неделю король брал придворных дам с собой на охоту, а по возвращении садился в карету между своей одиннадцатилетней племянницей Анной Марией Луизой Орлеанской и Марией де Отфор, которая в марте стала камер-фрау королевы. Дочь Гастона придумывала тексты к мелодиям, которые потом исполнял в честь дам-охотниц её камерный оркестр во время трапез, устраиваемых королём, и эти песенки были посвящены исключительно фаворитке Людовика. Однажды король попросил поэта Франсуа де Буаробера, одного из первых членов Французской академии, написать слова на мелодию его собственного сочинения, и тот выбрал темой любовь короля к Марии де Отфор. Прочитав текст, король сказал:

— Слова хороши, только нужно убрать всё про желания, ибо я ничего не желаю.

Буаробер, поставив в известность Ришельё, полностью переработал текст, вставив в него имена мушкетёров, после чего король нашёл песню «восхитительной».

Уверенная в своей безнаказанности, Мария де Отфор вела себя довольно дерзко, позволяя себе нелицеприятные отзывы о Ришельё.

Вскоре Людовик ХIII снова получил из Голландии послание от Генеральных штатов с вопросом: не хочет ли он позволить своей матушке вернуться во Францию? За это время Мария Медичи успела настроить против себя голландцев несоблюдением их обычаев. В частности, он не предложила послам Генеральных штатов надеть шляпы в своём присутствии, когда шёл сильный дождь. Вдобавок, флорентийка наделала множество долгов:

— Если Вам угодно, по каким-либо соображениям, чтобы она на некоторое время осталась в нашей стране, соблаговолите предоставить ей средства к существованию…

— У Людовика, – утверждает Екатерина Глаголева, – даже если бы он захотел содержать свою матушку, не было такой возможности: в 1636 году в казну поступило 23 миллиона ливров, а потрачено было 108 миллионов; крестьяне бунтовали и отказывались платить налоги.

Голландцам он ответил, что вышлет деньги, если только королева-мать отправится во Флоренцию, но последняя этого как раз не хотела. Тогда принцесса Оранская намекнула Марии Медии, что зимой здешний климат очень вреден для здоровья. И флорентийка решила отплыть из Гааги в Лондон к дочери. Узнав об этом, Карл I послал встречать её своего адмирала, иронически заметив при том: