Книга Клинок трех царств, страница 75 – Елизавета Дворецкая

— Ну а кому не надо, чтобы мы без раздора стояли крепче? Тому, кому и я, и Вуефаст, и Эльга, и сын ее одинаково враги. Кто уже десять лет ждет, что либо я Святшу свалю, либо он меня. А мы вот примирились, Эльга его отпускает на другое лето вятичей оковских воевать.

— И ты его простил? – Острогляд прищурился.

— Это дело другое. – Мистина на миг отвел взгляд. – Но я Руси за Святослав мстить не буду. Кто враг нам всем? Не так уж много. Древляне…

— Вот, древляне!

— И христиане. Святослав ведь не дает вашей вере воли. Епископа немецкого прогнали. Греческий ехать боится. Был бы вместо него другой какой князь, к Христовым людям добрый…

— На Улеба намекаешь? – Острогляд пристально взглянул на него.

— У меня таких мыслей нет. Но у другого кого… Улеб, Горяна Олеговна… – за них Предславова чадь очень даже обиду держать может.

— Да не можешь ведь ты на своего сынка думать… хоть и не родного…

— Да нет же! Улеб вон где! Не мог он с реки Великой пару жаб сушеных прислать!

— Не пойму я тебя, Мистиша! – не без досады признался Острогляд.

— Сам пока не пойму, что в голове крутится. Только чую – возле твоей родни моравской мы скорее верных вестей дождемся.

— Ну, я послушаю, что бабы толкуют… – неуверенно ответил Острогляд. – Но чтобы я на племя свое беду навел…

— Послушай, – повторил Мистина и встал. – Разузнай, что к чему. А беды будем вместе избывать.

Выходя на крыльцо, где ждали бережатые и кони, Мистина был вполне доволен беседой. Ничего важного он пока не узнал, но если Острогляд хоть что-то услышит, едва ли ему удастся это утаить.

В тот же день, под вечер, Лют, с одним телохранителем проехав по узкой улице на Подоле, остановился у ворот, где висел большой пучок травы-полыни, и постучал. Дворик был невелик: изба, пристроенный к ней небольшой хлев, погреб и навес над летней печью. Еще два навеса были сплошь увешаны пучками разного былья: шло время сбора целебных трав, они сушились в тени, и во дворе бродил, мешаясь с печным дымом, пряный, горьковатый травяной дух. Сойдя с коня, Лют окинул взглядом длинные ряды полыни, чернобыльника, шалфея, чистотела и крапивы; усмехнулся про себя, вообразив среди них сушеных жаб, связанных попарно за лапки, но ничего подобного не нашел.

Старуха, следившая за горшком у летней печи, только глянула на него, двое-трое детей при виде богато одетых чужих мужчин забились за погреб. Оставив коня отроку, Лют уверенно, почти с хозяйским видом, вошел в избу. Там женщина его же лет терла что-то в ступе; увидев гостя, бросила работу, сдернула передник и торопливо оправила дергу и повой. Была она невысока ростом, тонка в поясе и пышна в груди, а округлое, довольно свежее лицо при виде этого гостя явило выражение задорного испуга. Взгляд Люта, обыкновенно острый, был пристальным и хищным. Не будучи человеком злым, он с юности по природе своей был ловцом, а в эту избу, хорошо знакомую, его сегодня привел поиск следа.

— Это не я! – сразу вскрикнула женщина, тревожно вглядываясь в лицо Люта округленными глазами. – Утробой моей и землей-матерью клянусь – ни сном ни духом! Я на жабах и чаровать-то не умею!

Лют едва не засмеялся при виде этого испуга и сел на лавку, не дожидаясь приглашения.

— Слыхала уже?

— Да кто ж не слыхал? По всем торжкам только и разговору…