Книга Змей на лезвии, страница 260 – Елизавета Дворецкая

Подъезжая к Видимирю, Бер и радовался, что сейчас увидит Вефрид, и отчасти стыдился – ему представлялось, что везет он с собой поражение. Отряд заметили со стены; не зная, кто это, Эскиль на всякий случай велел было закрыть ворота и вооружиться, но, разглядев Бера и Алдана, снял шлем и сошел к воротам встречать их. Хельга обняла Бера, как родного сына; он был рад ее видеть, благодарен за теплую встречу, но невольно оглядывался, отыскивая светловолосую голову и тонкое скуластое личико с большими зеленовато-серыми глазами. Пытливый взгляд исподлобья: ну, поглядим, чего ты достиг! Ничего, придется ему признать. Игмор не только жив, но и куда сильнее, чем в начале своего пути. Тогда с ним было всего четверо соратников – а теперь, говорят, четыре десятка или около того.

— А Хавстейн и Вефрид уехали в Хольмгард, – огорошила его Хельга. – Мы уговорились, что если ничего особенного не случится, они вернутся с зимним обозом, после Йоля. Если ты намерен ехать домой до снега, то еще застанешь их там.

Из Видимиря лошади Хедина должны были отправиться обратно на восток, но, узнав все новости, Эскиль посоветовал Беру продолжать путь, не медля. Сам он, грози ему опасность потерять Хольмгард, пешком бы пошел. Подумав день-другой, Эскиль объявил, что сам поедет с Бером – оказать поддержку, если что.

— Не знаю, чем я заслужил твою дружбу… – с искренним удивлением начал Бер.

— Должен же я помочь моему будущему зятю! – Эскиль хлопнул его по плечу. – Не хочу, чтобы моя дочь лишилась всего хозяйства еще до того, как выйдет замуж.

Бер вздохнул, но не нашел ответа. Эскиль и сам знает, что жениться, не закончив с местью, он не может; но Эскиль смотрит еще дальше. Упусти Бер свое наследство в Хольмгарде, и месть мало поможет. А Эскиль с тем упустит возможность породниться с настоящими признанными конунгами, о чем мечтает уже лет двадцать.

Отдохнув три дня, пока Хельга поила всех отварами от простуды, обсушившись и взяв новых лошадей, дружина, увеличившись вдвое, выступила через волок к Забитицам, а там дальше вдоль Мсты, на запад.

Проведя еще шесть дней на грязных осенних дорогах, Бер с дружиной подъезжал к Хольмгарду в самую неприятную пору года. Несколько раз принимался идти снег, земля подмерзала, и порой лошади ступали по снеговому покрову, но к вечеру таяло. Почти все были простужены, Алдан лишился голоса, а Вигаря и вовсе пришлось оставить в одной веси: он расхворался не шутя, у него был жар, но ждать, пока он оправится, Бер не мог. Лошади уставали, и в день удавалось проделать меньший путь, чем в теплое время. Трудности пути отвлекали от посторонних мыслей, и в какой-то мере это было благо; Бер и жаждал увидеть поскорее вал Хольмгарда и крыши на взгорке над Волховом, и боялся того, что застанет внутри. Чтобы не утонуть среди разлившихся проток при устье Мсты, пришлось сделать широкий крюк, но вот потянулись последние версты. В Хольмгарде он родился и никогда не покидал это место так надолго; сердце щемило при виде крыш старинного княжеского гнезда и густого дымного курева над ними. Донесся чуть слышный запах свежего хлеба – хлебные печи стояли снаружи на валу, – и слезы на глазах, вызванные ветром, стали горячее.

Снова пошел снег – мелкие твердые крупинки на ветру секли лицо. Прикрываясь краем худа, Бер смотрел на суету перед воротами. Утомленная лошадь едва переставляла ноги, и Бер ощущал такую усталость, накопившуюся за осенний путь и за все это лето, что сомневался, хватит ли у него сил на последние двести-триста шагов.