Книга Змей на лезвии, страница 184 – Елизавета Дворецкая

— Но ты не должна считать, будто этот камень нас как-то связывает.

— Ты не должен считать, будто нас что-то связывает! – с гневом на судьбу ответила Вефрид. – Я больше не стану мешать тебе, так или иначе.

Вефрид вспомнила, как в самом начале их знакомства помешала настичь Градимира, и стыд усилил ее решимость больше не вредить, вольно или невольно. Сейчас она согласилась бы десять лет сидеть на дереве, если бы это избавило Бера от лишних трудностей.

— Я ни в чем тебя не виню. – Бер взглянула ей в лицо, и от его мягкого, сожалеющего взгляда у нее перевернулось сердце. – Если бы все сложилось по-другому…

— Я буду ждать, когда оно станет по-другому.

— Не надо, – повторил Бер, стараясь ее убедить. – Если так, мне трудно будет избавиться от мыслей о тебе и о том, чего не может быть. Лучше тебе думать, что мы никогда не встречались.

Вефрид подумала немного, потом сказала:

— Хорошо. Я буду думать, что ты мне приснился. Постараюсь не ждать тебя…

Это намерение для нее было жертвой куда большей, чем если бы она поклялась ждать его десять лет. Но она хотела дать ему именно то, в чем он сейчас нуждался, – не привязанность, а свободу. Даже мысленно видеть его уже в Валгалле, навек для нее потерянным.

Бер накрыл ее руку своей и мягко сжал, выражая благодарность. И не сразу убрал ее; они молча сидели плечом к плечу, рука в руке, пытаясь убедить себя, что их пути никак не связаны, но именно благодаря этому ощущая себя неразрывным целым.

Анунд конунг объезжал свои поля и только вернулся домой, как ему сообщили, что в гриде дожидаются какие-то трое чужаков: говорят, прибыли издалека по важному делу.

— Что за люди? – спросил конунг, пока умывался во дворе.

Поливала ему на руки служанка-мерянка, а рядом стояла с полотенцем сестра Анунда, Дагни. Анунд был старшим из семерых детей Эйрика Берсерка, а Дагни – самой младшей. Она дважды побывала замужем, и хотя сейчас была еще не стара – тридцать три года, – после смерти второго мужа предпочла поселиться со старшим братом-конунгом. Она же и была в его доме единственной хозяйкой: жена Анунда умерла, три дочери вышли замуж, а два сына – Сигурд и Альрек – жен не имели. Сыновей его сейчас дома не было: старший уехал с большим обозом в Булгар и мог вернуться к началу зимы, младший с дружинами русских и мерянских отроков днем и ночью объезжал поля, уже готовые к жатве, оберегая их от потравы дикими зверями.

— Меркей говорит, они говорят на русском, – ответила Дагни. – Мерянского, говорит, не знают. Пытались объясниться по-славянски, но у реки никто их не понял. Видно, и правда издалека.

— На что похожи?

— Меркей говорит, по виду опасные люди. Будь с ними поосторожнее.

Анунду было сорок семь лет. От матери он унаследовал приятные, довольно мягкие черты, а от отца – темно-рыжие волосы, цвета меда с вересковых полян, высокий рост и могучее сложение, но уже в молодости стан его отяжелел. Сейчас он был весьма грузен, хотя еще почти не поседел и выглядел хорошо; зрелые женщины охотно признавали его красавцем, и даже седина, инеем проступившая в бороде на щеках, по-своему его красила. Темные брови с лихим изломом подчеркивали блеск серых глаз. Одевался Анунд красиво и ярко, благо имел возможность получать цветные ткани из самого Булгара и даже из Хорезма, любил золотые украшения. Средства на все это ему давали мерянские меха, куницы, лисы и бобры, сотнями продаваемые каждое лето в том же Булгаре. Длинную рыжую бороду Анунд заплетал в две косы, украшенные серебряными бусинами, в ушах носил, как принято у мери, золотые серьги-кольца.