Книга Счастливчик, страница 21 – Рене Леблан

— Но ведь ты… — умоляюще проговорила она, — ты совсем не получил удовольствия!

Он засмеялся. Много раз поцеловал Николетт, теперь уже навсегда свою Николетт, чьей бы невестой её не объявили.

— Сегодня самый счастливый день в моей жизни, поверь. А получать удовольствие, зная, что ты страдаешь, я не смогу.

Стоял месяц август, тёплый, ласковый, весь пронизанный ароматами горячих луговых трав. Николетт убегала из дома раньше, чем церковные колокола звонили к вечерне. Она говорила мадам Бланке, что идёт к Урсуле. К этому времени все домашние дела у неё были сделаны — и коровы выдоены, и ужин приготовлен, и трапезная прибрана. В такое время мадам Бланка обычно сидела у очага с шитьём, а Окассен дрессировал своих собак или уезжал проведать кузенов в замке Суэз.

Николетт не боялась, что её кто-нибудь заметит. Бастьен нашёл замечательное место для встреч. Это был господский пойменный луг, где косили траву для хозяйской скотины. Сельские парни и девушки не осмеливались ходить сюда. Сейчас трава выросла в третий раз за лето и была мягкая, как шёлк.

У самой реки, в тени плакучих ив, Бастьен стелил свой плащ, они с Николетт садились на него и тотчас забывали об всём на свете. Сначала целовались, потом болтали, а дальше ныряли в любовное блаженство, как в реку из сладкого вина. Только по цвету неба Бастьен понимал, когда наступало время возвращаться домой.

— Я не хочу пока говорить Окассену и тёте о нас с тобой, — говорил он. — Сообщу, как только найду себе службу. Твоя помолвка — это не свадьба, её можно расторгнуть.

— Не представляю, как можно сказать Окассену об этом, — со страхом шептала Николетт.

— Не волнуйся, это моё дело. И почему ты думаешь, что он будет против? В конце концов, я — его двоюродный брат. Конечно, он согласится на наш брак.

— Да, — робко отвечала Николетт. — Наверное…

Бастьен смеялся и переходил от неприятных разговоров к ласкам. Николетт мгновенно менялась — вместо молчаливой робости в ней вскипали веселье и страсть.

— Ты мне такой ещё больше нравишься, — сказал как-то Бастьен. — Я уверен, когда мы поженимся, ты всегда будешь смеяться и петь. Думаю, если бы ты не осталась сиротой так рано, то не была бы такой запуганной.

— Мои родители были не из благородных, мать вообще крестьянка, — задумчиво ответила Николетт. — Они не смогли бы воспитать меня так, как господа де Витри. Покойный шевалье научил меня читать, писать и играть на лютне. Он всегда говорил, что в этом я лучше Окассена. А мадам обучила меня тонкому рукоделию, такого крестьянки не умеют.

— Да, ты воспитана, как барышня, — согласился Бастьен. — Но я говорю о другом. Ты всегда точно боишься чего-то. Всегда заперта на ключ. Дядя с тётей не могли так тебя запугать, они всегда были ко всем добры.

— Да, — со вздохом сказала Николетт.

И помолчав, спросила:

— Почему ты не стал лекарем, как твой отец?

Вопрос прозвучал как будто невпопад, но Бастьен принялся объяснять подробно:

— Знаешь, отец учил медицине нас обоих — и меня, и старшего брата. Но я не могу видеть, как люди страдают. Хочется сразу избавить их от мучений, а так не получается.

Николетт помолчала, нежно перебирая пальцами его кудри. Потом снова спросила:

— Скажи, Бастьен, бывает ли такое — человек с виду обычный, как все, а ведёт себя иногда, словно безумный?