Книга Не шей ты мне, матушка, красный сарафан, страница 101 – Вера Мосова

— Вот, – сказала Лушина мать, – наши девочки приехали: Тюша и Любаша.

Маруся во все глаза смотрела на Тюшу. Поразительно, как много у них общего с Лукерьей! И взгляд, и голос, и даже движения одинаковые. Василко, игравший до этого с Тимошей, теперь с любопытством разглядывал незнакомую девочку. Он, конечно, никогда не интересовался такими малявками, но эта девочка была какая-то особенная. К ней хотелось прикоснуться – настолько она была хороша.

Тюша держалась просто, словно давно была знакома со всеми. Она взяла у Маруси Асеньку и прижала к себе:

— Здравствуй, моя девочка, здравствуй, моя родная!

Что-то похожее на ревность шевельнулось в душе Маруси. Это ей, Марусе, Асенька родная, это она вскормила её своей грудью, это она пестовала её, как родную дочь. А тут явилась какая-то Тюша и отнимает девочку у Маруси!

— Извини, Маруся, что я так сразу схватила Асеньку, – словно прочитав её мысли, заговорила Тюша, – Я так мечтала увидеть её поскорее. Ведь это всё, что осталось от моей любимой сестрицы. А я очень любила Лушу.

Маруся кивнула в ответ. Если бы она потеряла Нюру, то, наверное, так же полюбила бы её ребёнка. Господи, что за мысли лезут ей в голову! Пусть Нюра будет жива-здорова и благополучно разродится в нужный срок. Маруся, оставив девочку новоявленной тётке, пошла к Тимоше, который настойчиво требовал внимания, ведь Василко перестал с ним играть.

Анфиса со сватьей тихонько беседовали о своём, когда пришли со двора Иван и Прохор. Прохор сразу бросил быстрый взгляд на Наталью Ивановну, отметив про себя, что она как будто ожила, повеселела. Да и, правда, это же какое счастье – вновь обрести уже давно оплаканную дочь! Да ещё и внучку! А Иван во все глаза смотрел на Тюшу с Асенькой, снова удивляясь тому, что он видит. Эх, Лушенька-душенька! Кабы ты вот так же вернулась с того света живой и невредимой! Но не будет этого. Не воротишь её уже. Сам он хоронил её, сам бросал горсть стылой земли на крышку гроба. И эта картина до конца его дней будет стоять перед глазами.

Незаметно подступило бабье лето, обильно рассыпав вокруг золото листвы. Анфиса всегда любила эту пору, а с годами стала как-то по-особенному чувствовать её. В гулкой прозрачности сентября слышалось женщине тончайшее созвучье её душе. В многоцветьи красок виделась неуёмная сила жизни и нежелание природы покоряться извечным законам бытия. И этот яркий всплеск накануне неизбежного увядания настойчиво напоминал ей о бренности жизни. Анфиса сама уже приблизилась к своей осени, уже ощутила её дыхание, но в глубине души ещё теплилась весна, ещё бродили где-то там нерастраченные силы. Она неспешно шла из лесу с двумя корзинами, полными опят, и размышляла о своём, житейском.

Что ни говори, а короток бабий век. Хотя, мужики заводские ещё оборачивались вослед, любуясь её статью, и, пожелай она, не одно сердце присушила бы, утопив несчастного в омуте своих глаз. Только не до того ей. Пусть вдовые бабы да какие ни на есть, непутёвые тешатся, чужую любовь воруют, а Анфисе и своего мужика довольно. Да ещё какого мужика! Ни разу не пожалела она, остановив однажды свой выбор на Прохоре. Сильный он, надёжный. Вот уж, поистине, живёт она за ним, как за каменной стеной. И в доме достаток, и в семье лад. Горяч, конечно, Прохор и скор на расправу, но каким бы крутым ни был его нрав, ни разу жены своей он пальцем не тронул. И в этом тоже была его сила. Это ж только слабак на бабу руку подымает, думая, что силу свою показывают, а на самом деле, от бессилия это, от того, что ни в чём другом проявить себя не может. Но его умишку это неведомо, не постичь ему этого.