Книга Кровавая заутреня, страница 106 – Нина Левина

— Вот это верно! — Килинский встал с кресла. — Народ уже всё решил. Генерал-лейтенант, принимайте командование войсками вместо генералиссимуса Костюшко! Действуйте во славу величия Речи Посполитой, и пусть нам поможет Бог!

Спустя несколько дней стало известно, что Бог отвернулся от поляков. Пятитысячный корпус Мокрановского был полностью разгромлен под Кобылкой. Между неумолимо приближающимся полководцем Суворовым и Варшавой на одно препятствие стало меньше. Вавржецкий снова попытался высказаться в пользу переговоров, но жители Варшавы понимали, что за резню, устроенную в апреле, придётся отвечать и не поддержали генерала. Поэтому все силы были брошены на укрепление Праги. Вдоль глубокого земляного вала специально установили ретраншемент, снабдив его сотней артиллерийских орудий и усилили орудийные батареи на левой стороне Вислы. В то же время люди Килинского, чтобы пресечь панические настроения, везде распускали слухи, что Варшава неприступна. Окружить её Суворов не сможет, поэтому взять штурмом не получится. К тому же заканчивался октябрь, и приближалась зима. Осаждать город зимой невозможно, русские солдаты не выдержат морозов и отправятся на зимние квартиры. Это взбадривало варшавян и придавало им уверенности, что всё закончится на их условиях.

Дни становились короткими, а ночи холодными. Осень уверенно вступила в свои права. Кати подолгу сидела в темноте, кутаясь в одеяло, пила холодную воду, ела чёрствый хлеб и вяленое мясо. От него её постоянно мутило, спасали только червивые кисло-сладкие яблоки, которых Чеслав как-то принёс целый мешок. Корчмарь по-прежнему не оставлял ей огниво, боясь, чтобы она не сожгла себя вместе с домом. Он зажигал свечу сам, когда приходил, но всегда гасил её перед уходом. За последние полтора месяца корчмарь ни разу не прикоснулся к Кати, и она была готова сидеть в темноте и холоде лишь бы не чувствовать его ненавистного тела. Чеслав появлялся теперь ненадолго, с хмурым видом быстро доставал еду из корзины, убирал за ширмой, приносил свежую воду и уходил. Он почти не делился с Кати новостями, но даже из его отрывочных фраз она понимала, что вокруг Варшавы всё неспокойно.

— С продуктами всё хуже и хуже, — заявил он в последний раз. — Матушка не хочет закрывать корчму, но готовить не для кого и не из чего.

— А где же все? — робко спросила Кати.

— Укрепления возводят на том берегу. Ты же помнишь Прагу, где жила? Теперь предместье — неприступная крепость. Они нас не возьмут! — Чеслав сжал кулак, а Кати решила больше вопросов не задавать.

Ясно было одно — к Варшаве движутся войска, а со стороны Праги это могли быть только русские. Кати едва сдержала радостное волнение, давно забытое ею чувство. Всё в ней встрепенулось в ожидании чуда, в сердце снова поселилась надежда. Когда Чеслав ушёл, Кати долго молилась и просила позволить ей дожить до вхождения в Варшаву русских войск. Пусть бы они успели до зимы, ведь зимой Кати непременно умрёт. Чеслав давно не прикасался к ней и потому не замечал происходящих изменений. Но она о них знала, отсюда родилась уверенность в своей скорой смерти. Только бы выйти из этой тюрьмы и увидеть знакомые, милые сердцу мундиры. Только бы узнать, что отомщены батюшка с матушкой, только бы успеть вдохнуть свежего воздуха и сразу умереть. И пусть бы о её позоре никогда не узнал любимый Алёша.