Книга Запад есть Запад, Восток есть Восток, страница 66 – Израиль Мазус

— Твои болезненные мысли об Ольге, вероятно, усиливались еще и потому, что когда тебя арестовали, Ольга находилась в положении, — сказал отец. — Я только не понимаю, почему, еще не читая письма, ты знал, что твоего сына назвали Филиппом?

Владимиру почему-то теперь не хотелось говорить о Сабурове. Наверное, из-за тюрьмы. Чтобы больше не думать о ней. Ольга как-то говорила, что если у них когда-нибудь родится сын, то она хотела бы назвать его Филиппом. По деду. Он так и ответил, испытывая из-за невольной недосказанности легкую неловкость, которую ему очень скоро снова пришлось испытать после того, как мама спросила про Галиного отца. Про свою маму Галя подробно рассказывала по телефону, а об отце ни одним словом не обмолвилась.

— Так ведь в разводе они с ее мамой были, — ответил Владимир.

— Да знаю, но хотелось бы понять, кто он такой, как личность.

— Знаешь, мама, пусть лучше Галина сама о нем расскажет. У тебя после моих слов об Антоне Денисовиче может сложиться неправильное впечатление. А я этого не хотел бы. Это может обидеть Галю. Но здесь у меня совсем другие мысли появились. Ведь ее мама родилась в Петербурге. Так и наши предки тоже там жили. И предки Ольги тоже. А это значит, что в той жизни все они могли очень хорошо знать друг друга. О предках Гали мы еще узнаем. У нее в Ленинграде живет тетка. А вот наши с Ольгой предки, которые были военными — ее дед Филипп до генерала дослужился, — определенно могли быть знакомы. И не потому ли мы с Ольгой так встретились, будто бы всю жизнь эту встречу и ждали. Тогда выходит, что? А выходит, что мы еще в той жизни друг другу предназначались. Что наши предки эту встречу в крови своей носили. Невероятная мысль, но какая правдоподобная, а? Может, ученые, когда-нибудь и разгадают эту загадку. Заодно появилась и еще одна мысль. Как продолжение первой. Вот, Ольга вспомнила, как мы с ней когда-то читали друг другу: «О! Запад есть Запад, Восток есть Восток». При этом, ничуть не сомневаясь, что мы с ней люди из этих двух миров. Но ведь Киплинг совсем о другом Востоке писал. Здесь-то у нас еще не Восток. Как мы можем быть Востоком для Запада, если живем в крови друг у друга? Вот о чем я прямо теперь и подумал.

Фролов встал, держа в руке конверт с письмом.

— Пойду писать письмо Ольге. Я ей о том, что сейчас сказал, еще подробнее напишу.

«Не надо подробнее!», — хотелось крикнуть Анастасии Леонтьевне, но она сдержала себя, махнула рукой и, засмеявшись, отправилась, наконец, на кухню готовить обед.

Когда приехали Даша, Сергей и Максим, то на их громкие голоса, к удивлению всех, Володя из своей комнаты не вышел. Вся семья собралась возле его двери, и когда тихонько ее приоткрыли и вошли в комнату, то увидели, что он крепко спит на своей кровати, положив голову на высоко положенную подушку. Он лежал на спине в легкой домашней одежде и, судя по всему, сон сразил его мгновенно, как только он коснулся покрывала, а голова опустилась на подушку. Мгновенно потому, что рядом с кроватью стоял его чемодан, взяв одежду из которого, он оставил его открытым, а не отнес на место. Дышал глубоко, но легко.

— Какое у Володьки спокойное лицо, — сказала Даша, когда все тихо, один за другим, вышли в гостиную и прикрыли дверь.

— А какое еще лицо может быть у человека, жизнь которого стала полной. Он сам так сказал, — с улыбкой проговорила Анастасия Леонтьевна.