Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 44 – Екатерина Блынская

Семья Никиты вообще не знала, кем он работает. Он жил в одном месте, а жена с ребёнком – в другом. Он приезжал иногда, давал деньги, даже не давал – кидал, отваливал.

Скупо обнимал жену, которая всецело приняла предложенную ей жизнь и по его личным наблюдениям радовалась такому браку.

Единственная её забота о дочери Никиты – это было всё, что ему нужно от жены. Ещё статус благонадежного гражданина.

Но его кровь никак не перекипала со временем. Она любила адреналиновый вкус, она требовала всё больше. И больше войны, и больше опасности, и больше подвигов, и больше взять на этой войне денег, сокровищ и женщин.

Никита никогда не думал о любви, о привязанности, о том, что можно осесть где-то в своем доме и жить с одним человеком, как делали его бабка, мать и брат.

Он был ветер, вернее, он был ручей, так называла его Ника в юности, когда они встречались.

Да, ручей, горячий ключ. Клокочущий, дикий, но рассудочный. Не растекался он сорока потоками, а шёл одним руслом. И дошел до своего моря.

Море это было ледяной глубины и неохватной взгляду широты. Но Никите по нраву было владеть этим пространством.

И тогда он увидел Нику, через дробные ячейки камуфляжной сети своей жизни, странных угорелых дней, когда, казалось бы, по накатанной летит и не может остановиться его машина, в которой он сам, большой, сильный, умелый человек-водитель. И тут эта бабочка, ударившаяся о лобовое. Вот, как она пошла, с кем, почему так, на бой? И сделала отметку на гладком стекле. И смыть её нельзя. Всё в этой бабочке.

Он её убрать не может, эту отметку. Она из древних поверий, лист с дерева, пятно его уязвимости. А это он хорошо знает, не дурак. Читал столько, что одноклассники его ненавидели.

Что ж теперь не так? Он стал смертен? И к черту бы, если бы это была девушка. Но это уже женщина. Повидела, пожила. Взрослая. Каждое движение – достоинство и как раздражающим током ещё внутренний, не убитый годами задор. Ника… вот это её «бултых и поплыву», как она в детстве говорила. А умеешь ли ты плавать: вода-то – лёд.

Всю неделю Никита вёл себя не так, как обычно. Ночью он уже был здесь, в темноте, шёл по крапиве, как в юности, и всё вспоминал.

А если какой-нибудь её «бойфренд» притащится? Ну, свернет он ему башку. Как, почему её делить надо с кем-то ещё? Почему не он один владетель её? Левой рукой скрутит.

И Ника стеснялась света, боялась темноты, и постоянно повторяла, что она не такая, как была.

Ясно, что он повидал многих, но ничего не могло зацепить его больше, чем дрожь памяти.

Он снова был опутан тем, чем и раньше, и с ужасом повторял: где я был, что я делал? Вот её пытливые вопросы, светлые мысли. Её слова, не похожие на миллионы слов других. Нельзя было надышаться ею. И непроходящее затмение бессонных ночей, доводящее до бешенства Никиту тем, что это тоже скоро минует, что он отдаст её мирной жизни, тихому быту, этим борщам-пельменям, глажке-стирке. И: «ну как у тебя на работе?» Никита видел её белое, чуть светящееся лицо, от света свечи облаченное в золотое тепло, её потоки черных волос, которые она почему-то дала обет не стричь, пока не кончится война.

— Мы дураки, неужели ждали этой войны? – говорила она, и он снова и снова касался её шеи, щёк, лба, как будто картину писал.