Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 140 – Екатерина Блынская

Навстречу ей шли парни и девки, один парень был с гитарой, как в Никиной юности. Ну вот, кругом шумят, а они любятся.

Гвоздички намекали и кружили Никин разум. Гвоздички… она вспомнила, когда криминалистка расстегнула пакет с утонувшим Фёдором Иванычем…Три гвоздики на груди, на левой стороне. И что такое гвоздики… они не цветут в конце августа. Ника набрала Никиту.

Тот не скоро взял телефон. Ника уже начала нервничать, тихо шепча шинами по раздолбанной дороге в Апасово. Наконец, со второго раза Никита поднял телефон.

— Ну чего тебе не спится? Ты на бане или дома у себя?

— Ты брось мне фотки мемориальной доски. Ты фотал её, я знаю.

— А что случилось?

— Ну брось по вацапу. Жду!

Через несколько секунд Ника поймала сеть под магазином и приблизила фотографии с Никитиного телефона.

— А… вот эти гвоздики… – На доске были выгравированы три гвоздики, перевязанные ленточкой. Почти такие же, как у Фёдора Иваныча.

У фонаря возле дома Вершины роились мошки и мотыльки. Ника тихонько остановилась чуть поодаль, хоть, конечно, её было видно на дороге, как в телевизоре.

Ника подошла по тропинке и толкнула калитку, та открылась без скрипа.

— Эй… Николя… эй… есть тут кто? – позвала она в темноту двора, уже без страха держа вниз стволом Никитин ТТ.

Только молчание ответило ей.

Собачка молчала, а в хлев Ника идти испугалась, хоть в его открытую дверь падал свет. Чтобы понимать, ждут её или нет, Ника поискала собачку. И ничего не увидела и не услышала.

В дом также ей было страшно зайти, но он был открыт, а значит, либо брошен, либо… ее тут ждали.

«Нет уж, хлопцы… Никто и никогда не заманивает человека открытой дверью».

С фонариком, боясь увидеть что-то ужасное, Ника забежала в дом. Если её тут и ждут… то, скорее всего, взорвут. Или там мёртвый Вершина… Но это будет плохо, очень, очень плохо…

Ника, никого не обнаружив в хате, выбежала во двор, так же ломанулась в калитку и отогнала машину под столетние развесистые ивы перед магазинами.

Между уродливо выгнутыми годами яблончми белел бюст на постаменте. Давно уже надпись, кто это и почему он здесь, была замазана побелкой.

А ведь раньше местный колхоз-миллионник был. Чего тут только не было. А теперь вот, только Калинин в яблонях остался. Ника посидела в заглушенной машине, ожидая, что, может быть, кто-то пройдет мимо. Но никого не было, только коты у обочин.

— Чтоб тебя…

Ника завелась, развернулась и поехала домой. Завтра надо было рано ехать в поселок на праздник и наблюдать. А Никита… поедет или нет… неважно. У него там жена уехала со скандалом, так что… Это даже и хорошо.

Никита в это время навестил Голого и тоже полночи просидел, слушая рассказы про Порфирия Иванова и чудесную собаку, вылечившую козу.

Глаза у Никиты слипались, но он курил и слушал, чтобы не думать про Нику.

Рубакин, закинув ногу на ногу, обнимал бутылку «херши», попивая и затягиваясь вслед сигаретой, но иногда его прорывало:

— Вот почему они нас тут оставили? Начнётся контр-наступление и нас сметут! Всё, конец! Тут рядом атомная станция, тут железная аномалия, мы все погибнем!

И мотал захмелевшей головой.

— Я все-таки надеюсь на лучшее, – сказал Голый. – Нам же немного надо, чтоб достойно жить…

Никита проводил Рубакина спать и, вернувшись, продолжил разговор.