Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 135 – Екатерина Блынская

— Извините… за столько лет… ни разу ничего не брызнуло от нас. А вот от вас!

— Иди-ка ты работай. А то мы тебя уволим. И твою библиотеку закроем.

— Кстати, хорошая мысль. Стриптиз вы уже открыли у дороги. Теперь откройте магазин для взрослых. Нашим же ребятам, которые там, в лесу, больше всего на свете нужно посмотреть на голых баб.

Скрепя сердце глава района выдержала эту сентенцию. Кто только не напоминал ей, что она в молодости работала красивой девушкой, а сейчас она готова была сама взять что-нибудь скорострельное и прибить этого библиотекарям с хорошим лицом.

— Я тебя… я тебя! Ну, всё! Ну, довел человека! Охламон!

Вершина ушел, хлопнув дверью.

Всегда интересно поразмыслить о том, почему одни люди, облечённые деньгами ли, властью ли, имеют право вести себя не по-человечески. А другие, нищие, голые и босые, всей своей жизнью творят подвиг. Это старая история, как мир старая, но она все-таки почти всегда возмутительна.

Не потому ли, что в глазах людей важны только звездочки, лычки, кресты и ордена?

Как только кто-то видит это, сразу меняется отношение. Вот ты, без бумажки и звёздочки ерунда, а не человек. И как объяснить, что в России до сих пор печатное слово вызывает оторопь и удивление? Только попробуй скажи, что «я о вас напишу». Это начинается катастрофа.

* * *

Вечером он ожидал, что над домом его пролетит беспилотный аппарат и обронит сверху смертельный заряд. Или он выйдет, а человек в зелёной форме, например, стрельнет в него из арбалета. Недорого, но смертельно. Или его вынудят вскрыть вены. Или повеситься? Все эти сценарии были одинаково страшные.

На комоде стояла пятилитровая бутыль от воды, наполненная гайками и кусаными проволочками. Это Берёзов принёс её и велел готовиться.

«Пусть убивают. Я больше не участвую в этом», – лихорадочно думал Вершина.

Вершина был рад, что ни одно его задание от его братьев не увенчалось успехом. Да, ему давали много заданий. Но он не исполнил ни одного так, как просили. Он не исполнил, а вот у других были успехи. И теперь этого успеха ждали от него.

В душе он понимал, что не прав, что предает кровь, что они уже не могут его называть своим. Но он предчувствовал, что все они будут рады, если всё здесь утопнет в крови, или люди, уставшие от бесконечной тревоги и опасности, уедут прочь, ведь, несмотря на общих предков, их всех развела политика. Она оказалась сильнее. Пропаганда знала на что давить.

Единственное, что многие не учитывают, то, что за членство в иной цивилизации с них попросят отдать души дьяволу.

Ничего, невелика плата, если верить в то, что смерти нет, пока есть сам человек. А когда смерть есть, уже нет человека.

«Кто это сказал? – подумал Вершина и включил телефон. – Из классиков кто-то».

Снова непринятые вызовы. И стук в калитку. Собачка залаяла и смолкла. Калитка открылась сама, она была заперта на трубу, которую можно было отодвинуть за верёвку, спрятанную на углу дома. Вершина понял, что ему, вероятно, конец.

Тихие шаги, и вот уже человек в темной куртке и кепке перед ним, ставит стул у входа, как чекист какой-нибудь.

Вершина отложил телефон.

— Ну, привет… – сказал вошедший.

Он был небольшого роста, чуть косолапил. С выбритым затылком, как все тут. Мужчина, как мужчина, неполных сорока лет или даже сорока. Затвердевшее, бледное лицо его чуть отсвечивали золотинками прорастающей щетины.