Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 124 – Екатерина Блынская

В своём доме Ника почти разгреблась и даже начала вежливо строить «манитушников», которые почему-то решили, что ей не нужны некоторые вещи во дворе, и сам двор, и даже огород, где Катеринка пасла коз, которые подъели последние вменяемые абрикосины и алычу.

Ника просыпалась оттого, что в окно ей с пяти утра кричали голодные быки и несло навозом, потому что «манитушники» пристроили к её забору гульбище для своих мясных ангусов.

Ника, проводя разведку в огороде, надеясь отыскать какие-то ягодные кусты или просто тупо нарвать яблок, чуть не запуталась в колючей проволоке, которую Люшка притащил от арендатора и бросил на меже.

Нику это добило. Особенно же её вывело наличие всех четверых собак не на дворе, потому что соседи разгородили забор и теперь все четверо проклятых псов, с остатками пород на лицах, бегали и вытаптывали хилые смородины и крыжовники…

Только один голодный кот, которого Ника нарекла Снежком, вёл себя более-менее прилично, но тоже, обнаглев, стал залезать на стол в открытом доме и там спать. Ника психанула, отмыла его в тазу шампунем и даже напоила глистогонными каплями, специально купленными в аптеке.

Днём Ника наводила порядок во дворе, страдая от нехватки мужских рук, но все-таки что-то делая. Обрубила разросшиеся кусты калины, обработала садовые деревья от парши и починила сети.

Иногда, идя до колонки, Ника сталкивалась с тёткой Валей, которая под предлогом поминовения усопшей Настасьи, Ильи или Татьяны, выманивала у неё разного достоинства купюры.

Вечером приходила Манюшка с сестрой Оляхой, которая была намного скромнее Манюшки.

Они втроём пили чай или кофе и обсуждали сельскую жизнь. Перспективы дальнейшей войны. Оляхин муж, старший сержант, оказавшийся на командирской должности из-за нехватки кадровых офицеров, в прошлом году ушёл по контракту и сейчас вернулся ненадолго домой. Ему как раз не повезло, попал в самое пекло, в Кременое. И отпустили его только потому, что он вернулся за новыми ребятами, чтобы увезти их с собой.

Оляха работала на заводе и выпускала теперь кое-что для фронта.

Вечером они сидели и пробовали Манюшкино варенье из шишек.

— Да всё у нас как раньше. Вот одна любовница начальника отдела из ревности налила в кулер пургена и отравила весь отдел. А потом, когда ее уволили, устроилась в отделение полиции. Так что и там начала крутить с дознанием… И что бы ты подумала, Никуль, и его траванула! Неделю человек с толчка не слезал. Вот какие у нас сотрудники.

— Это что … – наливая себе чай в блюдечко, кивала Манюшка. – Мы вот тут с Никулиным с мужиками на горе познакомились. Так вчера один ко мне приехал, да… в гости… да… Поехали, говорит, кататься… Хороший мужик, но женатик. – И Манюшка прищурилась и покраснела.

Ника тоже рассказывала про Москву, про то, как там странно и лениво живут люди в пределах Садового кольца, что остальная Москва превратилась в гетто для приезжих, а ещё там стало всё чужим и неродным… и не чувствуется, что где-то идёт война, гибнут люди. Что об этом молчат, потому что нельзя говорить и пугать электорат. Создавать панику. А из телека только и говорят про это. Ника говорила, а сама думала о том, как бы смотаться до Вершины.

— А библиотекаря кто-то видел? Как он? – спросила, покраснев, Ника, пряча лицо со всё ещё болящей челюстью за бокалом чая.