Книга Записки времён последней тирании. Роман, страница 62 – Екатерина Блынская

Агриппина ничего не могла с этим сделать, разве предложить себя ему на завтрак.

Октавия печально взирала на эту беду, развлекаясь лишь книгами. Она ожидала, когда придут за ней центурионы с обнажёнными мечами или когда её постигнет смерть от яда…

Проснётся ли она следующим утром?

«Я в отпуске. Как я ушёл? Кто расскажет? Я хотел давно отдохнуть… не мог. Не знал, что делать. Нет, сначала, я не знал, как делать. Нет. Как быть, а уж потом что делать. Хотел делать всё. Но шёл только вверх.

Теперь я в отпуске. Есть выбор, куда поехать: на Красное море или горные лыжи. Горные лыжи… у меня беда с мениском… я не смогу спуститься. Умру в пути.

А вот Красное море… Страшно, что когда моя кровь будет окрашивать волны, буду ещё жив. Я боюсь.

Беда, что до сих пор я не знаю, чего хотел от жизни. Я получил в ней все удовольствия из желаемых и возможных, наконец, славу. Теперь, когда есть и слава, пошёл обратный отсчёт. Она не принесла мне счастья или хоть сколько – нибудь явного ощущения его. Я знаменит и любим. Меня ждали около главного и чёрного хода театра, меня преследовали.

Я выкупался в источнике восхищения. Напился из источника упоения. Я дождался своей роли, которую ждал всю жизнь. И теперь я смиренно буду платить за неё. Нет. Я не буду платить за неё. Я своей жизнью оплатил её. Я выбираю Красное море. Остров Пандатерий. Развратников ссылают туда умирать. Красный остров»

Трубки в горле, трубки в руках, боль в боку, боль в голове, одна только боль.

Сужающиеся и расширяющиеся образы, которые невозможно удержать в истинном виде. Они прыгают, вырождаются из самих себя, втискиваются в мозг и пухнут на глазах. Никакого света сверху, свет только извне. Из самого сердца, но этот свет сжирает все цвета, обеляя их и омертвляя.

— Может быть, я и умер. Например, мне стало сниться, что я молод. И вот я думаю… что это начало конца, да? Когда сниться, что ты молод, а ты на самом деле уже не молод. Или я ещё молод?

Потом показалась Вива. Она сидела на берегу пруда в Нескучном парке и болтала голыми толстыми ногами. По зелёной глади воды скользили утята. Вива крякала, изображая утку мать. Ей четыре года…

Показалась Цезия Третья, завёрнутая, отчего то в греческий гиматий, как покойная жена Октавиана, Ливия… Почему покойная жена Октавиана? Он и сам умер. Его сбил « гелентваген», а Ливия не пережила горя…

Почему Вива и Цезия Третья показываются вместе? Они что, обе ТАМ?

Платон почувствовал удушье ужаса и схватил воздуха, как следует открыв рот. Но вокруг рта, сжимая лицевые мышцы было что – то не своё, чужое, будто вантус.

— Доктор! Доктор!!! – услышал он крик Анжелы, знакомый, родной голос. – Он пришёл в себя!!!

Платон услышал визжание стула по плитке. Шорох и хруст больничных бахил.

Маленькая Великая Мать сидела на капельнице и ела персик. Сок капал на её мраморную грудь, задрапированную складками шерстяной паллы и впитывался сразу – же, оставляя влажные пятнышки.

— Как думаешь, его кости так – же хрустят? – спросила она у тишины.

— Не думаю, что вообще… – ответил ей мужской голос.– У него остались кости.

Платон вскрикнул, но не услышал своего голоса.

Он досчитал до десяти и провалился в серый, мутный кисель сна.

* * *

— Всё, что ему нужно, это покой и сон… Он хорошо спит. А вот, когда окрепнет, тогда и скажете.