Книга Время ласточек, страница 58 – Екатерина Блынская

— На катере?

— На лодке.

— А у кого Григорьич лодку брал? У Лельки?

— У Моремана.

Глеб рассмеялся.

— Ты иди спать, а я пойду на берег. Гляну, что там… Да! Вынеси-ка мне пакет полиэтиленовый на всякий случай… вдруг плавать придется…

Лиза вздохнула. Ей хотелось прильнуть к Глебу, поласкаться, а ему было не до того.

Она тихонько, не стуча калиткой, перелезла во двор и, порывшись в кухне, нашла пакет.

Глеб ждал ее на бруске.

С Лелькиного двора доносился пьяный смех. Там праздновали рождение Гапала и сейчас, словно только и дожидались ночи, начали шуметь с выпитого.

— А ты чего не пошел к ним? – спросила Лиза, кивнув на соседей.

— Ну нет… не хочу я. Опять начнется: не уважаешь, не любишь… Приставать будут…

Лиза счастливо взглянула на Глеба.

— Вот блин… Лизавета, ну он, конечно, маху дал… с Моремановой лодкой… Вернее, с подлодкой… Ладно, я пошел!

— А пакет зачем?

— Спасать его надо или нет?

Лиза встрепенулась:

— Погоди, возьми мой велик.

Глеб хотел было поцеловать Лизу на прощание, но в голове у него словно упала занавеска.

Он прижал ее к верее, обнял и минут пять целовал, пытаясь оторваться.

— Ты только не ложись, – шепнул он, – не ложись… я, может, вернусь…

— Хорошо… – ответила Лиза, отшатнувшись. – Жду…

Немного взволнованная, она проводила звук велосипеда в темноту.

* * *

Глеб успел вовремя.

Григорьич как раз метался по лодке, не зная, что спасать – себя или свой рыбачий скарб.

В общем, ему повезло, что отплыл он недалеко и что его копошение и матерки далеко разлетались над шпильком.

Глеб прибыл в самый разгар апофеоза, когда Григорьич, прижав к груди японский спиннинг, готов был утонуть вместе с ним.

Глеб перенырнул протоку Гончарку, перебежал шпилек острова и поплыл на середину большой воды, где Григорьич не желал покидать свой «Титаник». Держа над головой пакет со спичками, сигаретами, одеждой и верным Тёмой, Глеб принял драгоценности утопающего и поплыл на остров обратно.

Григорьич плескался следом. Лодка пошла ко дну.

Мореман же не предупредил, что одному в этой лодке нельзя, ибо кто-то должен черпать и выливать. Ведь она дырявая, как его жизнь.

На острове Глеб развел костер, развесил на ветках одежду, достал фляжку самогона и глядел на утомленного неожиданной борьбой со стихией Григорьича несколько свысока. Светало, небо становилось стальным.

С рассветом проплыли мимо Хлусов с Дронычем – трясти чужие сети.

Они заметили на островке двух голых мужиков и присвистнули, узнав Глеба и Григорьича, скособочившегося на пеньке.

— А шо это вы тут делаете, голубые ели? – крикнул Хлусов.

— Бухаем! – ответил Глеб и, по обыкновению, запустил в толстяка Хлусова кусок дерна.

— А приглядевшись… Штирлиц понял, что голубые не только ели, но и пили! – сказал Дроныч, заворачивая в газету махорку.

— Дак им шо… это ж тесть и зять… – с некоторой завистью заметил Хлусов. – Борис и Глеб!

За ужином Лиза сидела притихшая и сутулая. Она ела машинально, почти не чувствуя вкуса еды, не думая ни о чем, кроме будущего вечера. Ленусь снова подкалывала сестру целый день деревней и деревенскими, что невозможно тут жить с коровами и свиньями, но, видно, такая у нее, Лизы, судьба, недаром мать ее назвала как корову.

— Как козу. Коров женскими именами не называют, – язвительно поправила сестру Лиза.