Книга Время ласточек, страница 53 – Екатерина Блынская

— Ну что ты смотришь на меня так… – сказал Глеб, улыбаясь немного и заканчивая бинтовать Лизину лодыжку. – Не смотри. Не надо так смотреть. Я все понимаю, мабуть, не божевильный* совсем.

— Я, наверное, тяжелая… для тебя…

— Своя ноша не тянет, – ответил Глеб. – Взялся за гуж… не говори, что не дюж…

— Как ты это уже понял? Этого нельзя так сразу понять.

— Я… наверное, умный… немножко. Да и видно всегда по скотине, сколько она будет весить, когда ее на плечо взграбастаешь.

— Обижаешь, да? Я вот сейчас пну тебя в твою наглую рожу…

Тень улыбки тронула губы Глеба, но в глазах блеснула тревога и что-то тяжелое, масляное, от чего так просто не проплачешься.

Он встал, отряхнул колено и помог Лизе дойти до крыльца. Там она попрыгала уже сама, а на крыльце, остановившись, шепнула ему:

— Я до завтра отлежусь и снова буду бегать.

— Бегай сколько хочешь… бешеная белка… – ответил Глеб с улыбкой.

Лиза потащилась в постель, сохраняя эту улыбку как лучшее, что видела сегодня.

* * *

Они сидели в лесу напротив дома Лизы. Ребята пекли картошку и жарили на прутьях плотву.

Глеб, Степан, Макс, рыжий Перепеленок по кличке Чубайс и дети почтарки – Блондинка и Шнурок – сегодня собрались «чисто мужской» компанией.

Дрались, бесились, играли в двадцать одно и покер. Макс рассказывал, как застал сестру Ульянку дома с парнем.

— И что ты сделал? – спросила Лиза. – Рассказал родителям?

— Нет… я просто услышал, что они там у нее за загородкой кровать ломают… и вышел. Вообще, было стремно. И не знал, что делать.

— А батька твой Лельку в апреле побил, челюсть ей вывихнул, якобы ему привиделось, что она твою Ульяну плохому учит, – усмехнулся Глеб. – А Ульяна эта… всем и каждому.

Макс сокрушенно вздохнул:

— И чего эту Ульяну учить… она и так все уже знает, пока мать с отцом на работе…

— А ну, сдавай, чамарный!* – крикнул рыжий Чубайс, пихнув Макса ногой в рваной кроссовке.

Лиза сидела с перебинтованной ногой и смотрела на костер.

— Мама говорит, что от меня костром все время пахнет. Как от Жанны Д’Арк.

— Пусть говорит. Моя тоже говорит, – сказал Глеб.

Ребята побесились и, заметив через деревья пьяного в дугу Андрюху Хлусова на телеге, побежали его чморить: насели на телегу и, хоть Андрей и махал руками, сбрасывая их, налетали снова. Стукоток обитых жестью колес, визг и матерки мелких слышались до конца улицы. Так мелкие без вопросов удалились вместе с телегой и ее незадачливым водителем.

Лиза и Глеб остались одни. В окнах их домов, хорошо видных отсюда, горел свет. Но после погас. Лиза сидела рядом с Глебом, и он не знал, как хоть немного приблизиться к ней. Замотанная белой тряпочкой нога Лизы лежала на бревнышке, и Глеб иногда словно бы случайно дотрагивался до нее, а Лиза айкала и попискивала.

Он снова сильно переживал, видимо потому, что хмель не гулял в крови. Наконец он придвинулся, накинув Лизе на плечи свою теплую фуфайку, пропахшую табаком. Лиза положила голову ему на плечо. Он сполз с бревна, и ее голова оказалась у него на коленях. Он гладил Лизу по лбу, по вискам, по макушке, перебирая ее волосы. В Лизе что-то будто бы напряглось и зажужжало непереносимо и потаенно.

— У тебя в Москве, наверное, пруд пруди женихов, да? – спросил Глеб грустно. – Так, да?

— Нет… пока училась, влюблялась… но не любила. Был один, классный такой парень, светленький… Его сильно любила… полгода, а потом влюбилась в другого. Но тот, другой, разбил мне сердце, – ответила Лиза, глядя на пламя. – А ты? Влюблен в свою невесту?