Книга Время ласточек, страница 132 – Екатерина Блынская

— Иди к черту, дура, – произнес Глеб, затянувшись, и полез в стол за штык-ножом.

Лелька, испугавшись, притулилась к стенке.

— Ты… ты что…

Глеб достал нож, пожевывая папироску.

— Ты уверена, что это все так, а не по-другому… – голос его заплетался, как и мысли.

— Все так! – вылупив глаза, пропищала Лелька.

— Ну а что же ты не идешь? – спросил Глеб, гладя лезвие, подсвеченное до живого металла огоньком папиросы. – Иди, говорю, к черту. Там тебе место.

И Глеб, протянув свободную руку, сильно ударил Лельку о стенку головой. Та взвизгнула, упала в подушку и заревела. Глеб оделся и с видом приговоренного вышел с веранды.

Лелька услышала во дворе шум, возню, какой-то странный звук, которого раньше не слышала. Она вскочила, быстро натягивая сапожки, поправляя халат, и побежала по кривым ступеням в сарай, откуда эти звуки доносились. Но ей навстречу уже выходил Глеб, белый как снег, как будто призрак, с темными пятнами на голой груди. Он прошел мимо нее, откинув штык-нож, и вышел за ворота.

Лелька в ужасе обернулась в открытые двери сарая и, увидав подергивающиеся белые ножки и копытца Мухи, завизжала на все село.

Фиса к двадцати трем годам выглядела уставшей, словно тащилась верст сто пятьдесят пешком по Смоленской дороге, груженная кирпичом. Лицо ее совсем не выражало интеллекта. Тонкая, почти синяя кожа, острый нос, голубые, будто подернутые льдистой коркой глаза, опущенные уголки бледного рта и слабые, легкие, младенчески тонкие волосики, едва прикрывающие выпуклый лоб.

На коровнике Фиса громогласно материлась и заправляла доярками и работниками. Когда ее худосочная фигурка в бушлате и огромных сапогах металась по колхозному двору, девки напрягались, а мужики ожидали обыкновенно подвоха, что Фиса набежит и расхреначит кого-нибудь на матюках.

Арендатор, расплывшийся от сытой жизни пятидесятилетний мужик, привозил два раза в неделю Глеба и оставлял на весь день работать среди неразговорчивых мужиков с МТС, визгливых девок и потухших баб, меж которых живенькая Фиса действительно смотрелась как звезда экрана.

Фиса же сразу приглядела Глеба. Когда он подстригал копыта лошадям, она топталась недалеко, поглядывая, как мужики держат коня, а Глеб одним словом может успокоить и утишить даже самого борзого. В нем что-то было, отчего Фисе, с детства брошенной в доме малютки, всю жизнь пробивающейся из-под заасфальтированной глины судьбы, казалось близким и родным. Может быть, это было то самое сходство отчаянных.

И она сразу почувствовала эту близость к Глебу, к человеку порывистому, резкому, непредсказуемому. В этом и была для Фисы в нем прелесть.

Однажды, видя, как он курит, болтая с мужиками о работе, – его хитрый прищур, полурасстегнутую красную рубашку в клетку, которая так ему шла и делала похожим на американского фермера, только без шляпы, – она подошла разогнать общество господ мотористов.

Все разбежались, только увидав, как Фиса чешет на полном ходу, чавкая по грязи брезентовыми сапогами, сдвинув брови и кривя хулительный накрашенный рот.

Только Глебу было все равно на эту шавку, он был тут человек не постоянный.

— А ну, пошли мешки гортать! Отсырел жмых! – заорала Фиса зычно, и мужики, сорвавшись с мест, разбежались по базе.