Книга Анчутка, страница 134 – Алексей Малых

Помышляет, что опять Храбр тайком в терем пробрался. Злится, а всё одно приятно, что о ней думает. Из под покрывала выскользнула, босыми ногами зашлёпала по тёплому полу, достала из светца лучину с обугленным концом и, недолго возясь над яблоком с каким-то ожесточённым усердием, что даже высунула кончик языка изо рта, и, лишь закончила сие занятное дело, с чувством глубокого удовлетворения, принялась рассматривать свою проделанную работу.

Назад вернулась, уселась на пятках. Потом на месте поёрзав, сменила позу, выбирая более значимую — пятки под бёдра подложила, как кочевники сидят, и, сдерживая смех, уставилась с вполне себе серьёзным видом на прочерченную на жёлтом боку яблока мордочку. Та была то ли ужасно испуганной, то ли озадаченной, но жутко смешной.

— Ты просишь у меня прощения?! — прошептала очень грозно, но так тихо, что было слышно только ей или это вовсе было произнесенно в мыслях и только губы шевелились. Но мысли эти были такими яркими, что казалось Сороке, что она говорила очень громко и крайне надменно. Яблоко мелко закивало. — Но твой проступок не простителен, — огорчившись яблоко сникло, а из одного глаза, даже покатилась сочная слезинка, образовавшаяся в выемке проколотого глаза. — Ты посмел перечить своей госпоже — десять ударов! — вырвалось сквозь шёпот. Яблоко затряслось от страха, а сенные девки, недовольные, что их вновь разбудили, невнятно забурчали что-то под нос.

Не желая выдать себя и давясь смехом, Сорока нырнула под покрывальце, продолжая там свою беседу с яблочным Храбром.

— Смилуйся, госпожа, — заверещала искаверкав свой голос, — я больше так не буду…. - а потом более грозно, — нет тебе пощады! — с ярким хрустом хрумкнула яблоко.

Сорока конечно же простила его. На следующий же день и простила. Пришла в конюшню и Лютику всю свою недолюшку открыла. Тот выслушал с пониманием, целоваться полез, своим языком всю обмусолил, пока она ему яблочки скармливала, благо их сейчас во дворе в преизлишке — куда ни глянь везде валяются, все бадейки и ушаты ими заполнены. Несчастные челядинки уже на них смотреть не могут — сушат, пекут, мочат, солят, повидло варят. Слово-то какое потешное, будто подавился кто. Это наместник наказал стряпать, даже грамоту берестяную сам нацарапал, как и чего делать. Поляне то лакомство от соседних племён узнали, ляхов. Яблоки варяться долго — до трёх дней, потом духами (пряности) заморскими сдабривают, по горшкам разложат всю эту гущу и пекут в печах, пока коркой не покроется. Вкуснотища… Пироги с ними особо Олегу Любомировичу нравятся.

И Храбр заинтересовался. Высматривает. Не, не за повидлом — всё больше за Сорокой. Ищет удобного момента, чтоб прощения попросить. А она?..

…Конечно же простила. Да и как не простить? Даже себя за слова, сказанные в сердцах, укоряла. Ведь Храбр волновался о ней, средь ночи искать ринулся, о её недомолвках до того дня слова не сказывал, а она что же? В ответ нагрубила, не хотела выслушать его оправданий. Ведь были же оправдания? Верно были! Она их только не слушала.

Когда он её на конюшне отыскал — стоял, слова боялся сказать. Ей даже жалко его стало. Ведь верно, не по своей воли он у Кыдана батыром стал. Верно вынудили — ведь сирота, с измальства у них, спина вся использована — били, мучали — сама видела. А он убежал ведь от них, на земли северские пришёл, её отыскал, вон в дружину сам напросился — кметь теперь, уважение снискал у дружинников, его наперебой с собой разъезды кличут. А потом Извор этот припёрся — чтоб его леший к себе взял!