Книга Волчья ягода, страница 98 – Элеонора Гильм

Хозяйка растопила печь, и веселый огонь затрещал, пожирая березовые дрова. Проснулись куры, захлопала крыльями Степаша, завозились подросшие цыплята.

Кто-то возился на крыльце, топал. Аксинья услышала стук в дверь, и холодный пот смочил ее спину. Строганов пожаловал?

— Хозяйка, отпирай дверь, – голос был знаком Аксинье, она почти узнала его, но… – Да поскорее отпирай, не лето на дворе.

Аксинья подняла с петель тяжелый язык.

— Заходите, батюшка, – склонила голову Аксинья.

Отец Евод зашел в избу и принялся стряхивать снег, облепивший черное его облачение, потрепанную скуфью^[91]. Аксинье внезапно он показался обычным, добрым человеком, пусть и наделенным благодатью. Она решилась.

— Благословите, батюшка, – протянула сложенные руки и замерла.

После неудачной своей исповеди Аксинья не появлялась в церкви, не просила прощения у отца Евода, не каялась.

Трусиха.

Батюшка вернул черную шапочку на лысую голову и скривился:

— Нет тебе благословения, Аксинья. Прячешься от меня, бесовы игры затеваешь.

— Простите вы меня, батюшка, за гордыню, за грехи мои. Сама не ведаю, что творю, – она упала на колени и твердила одни и те же слова, точно синица.

Будто так могла она заставить отца Евода смилостивиться.

Занимался рассвет, и несмелые лучи солнца проникали через окно, затянутое бараньим пузырем. Отец Евод разглядывал избу, пучки трав, развешанные по всем четырем стенам, поставец с посудой и зельями, дочку, мирно спавшую на лавке у печи, красный угол с двумя иконами. Он будто не замечал Аксинью, что простерлась пред заляпанными сапогами.

Когда нет ответа, нет внимательного взгляда, слова пропадают, застревают где-то в горле, на подходе к иссушенным устам.

— Ты встань, встань. Что меня о прощении просить? Ты Господа нашего моли.

— Молю.

— Повинна ты в убийстве Никона Молодцова, известного как Никашка?

— Нет на мне греха, батюшка, – Аксинья сморгнула слезы.

— Знаешь, кто повинен в злодеянии?

— Не ведаю, – теперь она кривила душой перед отцом Еводом.

— Добрый я пастырь, Аксинья. Налагаю я епитимью: чтение Иисусовой молитвы и утром, и вечером, не меньше двадцати раз да с земными поклонами. И строгий пост – тебе, но не дочери твоей, – взгляд отца Евода чуть смягчился. – И на каждой службе в храме быть да земные поклоны творить, да исповедоваться. От причастия не отлучаю, милостив я.

— Благодарю вас, отец Евод.

— Да дела свои колдовские не чинить. Узнаю…

Аксинья кивнула. Как ей прожить без знахарского дела? Оно и радость, и смысл жизни, и средство пропитания.

— И еще… Покажешь себя праведной христианкой, приду к тебе на постой.

Отец Евод важно кивнул и удалился, в ответе Аксиньи не было нужды. Она дождалась, пока шаги священника стихли, выглянула за дверь, словно боялась, что он подслушивал ее.

И дала себе волю вольную – захохотала громко, от души. Просмеявшись, вытерла слезы, устыдилась своего легкомыслия. Осененный благодатью пастырь пригрозил ей отлучением от церкви, посулил награду за праведность, а она чуть не расхохоталась ему в лицо. Так смешон был со своей верой в ее прегрешения, со своим намерением очистить душу ведьмы покаянием.

Да кто из них греховнее? Она, Аксинья, что много лет помогала в боли и слезах, в хворях и рождении детей? Она, к которой страждущие тянулись непрерывным ручьем и молили о чудодейственных средствах? Она ли возомнила себя выше Господа Бога?