Книга Волчья ягода, страница 95 – Элеонора Гильм

Слова последней, третьей молитвы отзвучали, и грохот разрезал тишину на две части. Венец выпал из слабых рук Петуховой жены, покатился по земле. Нюта подбежала к святыне, сдула с нее грязь, увидела, что на серебряном поле досадная вмятина.

Отец Евод поил пару теплым вином из одной чаши, водил вокруг аналоя, но каждый знал: не будет хорошей семьи.

* * *

Он появлялся в тот миг, когда Аксинья была раздавлена, испугана, избита. Он насмехался над ней, жег своими льдисто-синими глазами, ухмылялся, не ставил ни в грош. Степан Строганов вернулся из сибирских земель и пожаловал к знахарке.

— Мышей боишься, знахарка? – Простой вопрос его просвистел плеткой. – А я думал, заклинаниями прогоняешь нечисть от избы своей.

— Не на всех заклинания действуют.

— Порчу на меня навести хотела? Отравить? Смерти моей желала? Да растопчу я тебя! – Он орал, и крик его смыкался вокруг бедной Аксиньиной головы прутьями клетки.

О чем думала она, когда Строганову в скоромное яство подмешивала сонную траву? Разозлила его до крайности, и не упрекнуть купца за крики и злость. Кто на его месте не окунулся бы в черные цвета ярости? Не помогла ягода, не украла воспоминания волка. Обман и заблуждение.

— Заберу я дочь свою, ведьма. Худому ты ее научишь. Как людей травить, как мужиков в грех вгонять, как… – он остановился, чтобы вдохнуть воздух.

Аксинья сползла на изжелтевшую траву, уткнулась коленями в злосчастных мышат, заревела на всю округу. Она свернулась клубком, закрыла глаза перстами, ушла в свой нелепый порыв. Она забыла, что рядом враг, волк, что жаждал утащить ее дитя. Она забыла о грехах своих и нелегкой участи. О муже, что гнил в Обдорске. О страшных обвинениях отца Евода. Она забыла, что грешница тридцати двух лет не может реветь, словно малое дитя.

Слезы заливали глаза, щипали исцарапанные соломой руки, стекали вниз, капали на траву и мышат. Она раскачивалась в такт своим всхлипам, и лес отвечал ей шелестом листьев и угасающим пением птиц.

Строганов оборвал свой крик на полуслове, и Аксинья боялась убирать руки от лица. Вдруг он по-прежнему стоял и смотрел на нее, раздавленную горем? Торжествовал.

Она прокляла быстро иссякший поток, похлюпала носом.

Случайно дотронулась рукой до мышат, вздрогнула и взяла одного из них на руки.

— Выхаживать будешь мышей? – Строганов не ушел, проклятый.

— Не забирай ты Нюту, Богом тебя прошу.

— Ты Богом не закрывайся, знахарка. И слезами своими меня не разжалобишь.

— Да где ж ты смилостивишься, волк…

— Волк?

Аксинья поняла, что сказала лишнее.

— А мне по нраву прозвище. Волк! Бойся меня, зубастого, – он клацнул зубами. – Квас-то есть у тебя, знахарка, жена кузнеца? Только зелье не подмешивай в него, будь добра.

Она с трудом поднялась, раздавила башмаком мышат, пискуны хрустнули и затихли. Как все легко.

Строганов оглядывал избу с обнажившимся земляным полом, обнюхал пучок пижмы, что висел возле печки.

— Вкус у кваса твоего не поменялся, ядреный, – причмокнул он губами и стер с бритого подбородка пену. – А ты изменилась.

— Постарела? – неожиданно спросила она и выпрямила спину, бездумно прогнулась в пояснице, точно кошка, и устыдилась срамного движения.

Строганов хмыкнул.

— Ты на крючок свой бабий меня не лови – сорвалась давно рыбешка.