Книга Счастье со вкусом полыни, страница 47 – Элеонора Гильм

Максим Яковлевич, проживший шестьдесят славных лет, по праву занимал ктиторское место после смерти дядьки Семена. Степан догнал отца и, не в силах сдержать изумление, повернулся, увидав на лице того ярость. Андрей Семенович, отцов двоюродный брат, самовольно захватил сень. Он не достиг еще сорока лет, не имел права занимать место старшего в роду.

Церковь – не место для ссор и ругани, отец загнал внутрь праведную ярость, осенил себя крестом исцеляющим. Служба еще не началась, иерей оглядывал прихожан с благостной улыбкой, дьякон совершал последние приготовления, псаломщик открыл Священное Писание, певцы заняли место на клиросе, справа и слева от Царских ворот.

За спиной Максима Яковлевича раздался легкий шепот, возвещавший, что нарушение традиции заметили и оценили собравшиеся. Степан по своему обыкновению долго не думал, в три шага преодолел расстояние до ктиторского места. Андрей Семенович осенял себя крестным знамением. Он и не замечал племянника.

— Андрей Семенович, – Степан приглушал голос, но все ж казалось, что его слышат все прихожане. – Андрей Семенович, уходи отсюда. Сам знаешь, не твое место.

Андрей Семенович – дородный, крупный, синеглазый, с окладистой бородой – нехотя повернулся к племяннику и усмехнулся в длинные усы:

— А ты здесь чего делаешь?

— Не твое дело! Брысь отсюда.

Псаломщик уже нервно крутил головой, подслеповато щурился, пытаясь понять, что происходит возле сени.

— В храме рознь чинишь? Нехорошо, родич!

Степан сбросил чью-то руку, подошел к окаянному родичу еще ближе, обхватив один из столбов.

— Я, как и твой отец, внук Аники Федоровича – положение наше едино, – снизошел Андрей. – Отчего бы и мне здесь…

— Испокон веку так заведено – место отдано старшему в роду…

— Тебе ли знать? А ты чего суетишься? Перед отцом выслужиться хочешь?

Степан уже хотел подцепить дядьку, повозить его бороденкой по полу, но Иван Ямской повис на нем всем телом, шепча: «Степан Максимович, угомонись, позор будет».

Он вернулся на место. Во время всей службы, далекий от благости, глаз не отводил от окаянного дядьки. Ровесники – Степан на два года старше, – они росли по соседству. Правая часть хором отдана была Максиму Яковлевичу и его семье, левая – Семену Аникиевичу с Евдокией, их отпрыскам и холостому Григорию Аникиевичу. Между ветвями блистательного рода отношения складывались непросто. Любовь родственная была, но и вражда приходила порой незваной гостьей. Степан с Андреем не раз, уйдя на задворки, спрятавшись за амбаром или на сеновале, дрались – до крови. Его, незаконного сына, недолюбливала вся родня. Каждый относился к нему словно к увечному теленку или бесхвостому щенку – в семье не без урода.

После службы Максим Яковлевич не преминул выговорить сыну за учиненную в церкви ссору, повторял, как в былые времена, слова о смирении, благочестии, уважении к старшим.

Но Степан пропускал все мимо ушей. Лишь Максимка, что-то просивший у отца, прекратил мучительный поток несправедливых упреков. Отец и сейчас не хотел понять, что вымесок старался лишь для него, защищал честь отца.

Не выносить сор из избы, хранить семейные тайны – на том стоял род Строгановых. Не вспоминал отец, укоряя Степана, про ссору, из-за которой Андрей Семенович и посмел занять ктиторское место. В прошлом году преставился бездетный Никита Григорьевич, внук Аники. Все имущество его – земли, солеварни, амбары, пушнина, иконы, сундуки с накопленным добром – делилось меж тремя наследниками. Максим Яковлевич и Андрей с Петром не могли прийти к согласию, судили, рядили уже полгода – но все делалось тихо. Без лишнего шума, лишь дьячки таскались туда-сюда с грамотками, из одного конца дома в другой, иначе бы над дележкой потешалась вся округа, да что там, вся Россия.