Книга Счастье со вкусом полыни, страница 134 – Элеонора Гильм

Может, смирила бы в сердце злобу, подчинилась мужу, да пасынок оказался сущим чертенком. Глядел нагло, как нашкодивший кот. Базлал громко, пакости творил неустанно.

Марья все ж родила сына, хлопотала над ним денно и нощно и забыла о злобе своей, вся уйдя в любовь материнскую. Максим Яковлевич отошел, стал забывать про вымеска своего, привозил законному сынку потешки да лакомства, на руках держал с нежностию великой.

А Степка изничтожил брата. Увел на речку да утопил.

Что бы тогда яростной, готовой крушить все Марье ни говорили, знала: нарочно, все нарочно сделал. Ведь велела выпороть так, чтобы места живого не осталось, чтобы в смоле огненной кипел. А стервец спасся… Вымески – они живучие!

Позже, выпестовав двух сынков, чудом уберегла их от Степки, от хворей и всех ворогов, она смирила душу молитвами и беседами с духовником. Текли годы, росли дети, гордость и счастье, проклятый пасынок редко появлялся в отцовой вотчине, навлекал на себя гнев Максима Яковлевича – Марья была спокойна. Лишь иногда мелькала в ней обида: отчего старший, Ванюшка, уступает вымеску, робеет пред ним… А должен бы Степка у сапог его ползать!

Словно гром средь погожего неба обрушилось на нее решение мужа делить наследство поровну меж Иваном, младшим Максимкой и выродком – точно незаконный сын может встать вровень с законными.

«Да как же так? Муж мой, устыдись», – повторяла она денно и нощно. В глаза Максиму Яковлевичу, пред чистым ликом Иисуса Христа, пред мудрой Богородицей.

Муж выжил из ума и настаивал на решении, волю свою втиснул в грамотку, заверенную воеводою. Писцы написали ее в шесть рук и отослали в Москву и Нижний Новгород.

Нет ей покоя…

Сколько лет боролась она за сыновей своих. И, кажется, зашла слишком далеко.

Ежели Бог не простит?

Степан и его люди вернулись на Радоницу^[104], только радости с собой не принесли. Усталые, исхудавшие, они собрали на порты и сапоги грязь от Москвы до Соли Камской. Возвращались налегке, оставив сани и лишних лошадей в Сольвычегодске. Да с грузом, что тянул к земле…

Аксинья сразу почуяла запах несчастья и не лезла к мужчинам. Хлопотала об ужине и теплом питье, отправила Маню и Дуняшу перетрясти тюфяки в казачьих клетях, сама вытащила горшки и хлеба из печи, лишь бы занять руки.

— Обмыть его надобно, – глухо сказал Степан. – С травами да маслами. По теплу везли, почти три дня.

Аксинья кивнула, не глядя на того, о ком скучала долгими ночами. Она отыскала среди трав золотую пижму и тысячелистник – они убирают тяжелый дух.

— Ить как же так? – повторял Потеха, и борода его скорбно тряслась. – Не говорят ведь. Я к Степану Максимовичу: что случилось-то? Мы сколько тряслись над мальчонкой, выхаживали, ночами сидели. И такая беда, – старик говорил о том, что тухло в голове Аксиньи.

Она не осмелилась спрашивать, но и короткого взгляда было довольно, чтобы понять: били, и били страшно – ногами по ребрам и в живот, кулаками и палками. Кто, за что изувечил Малого, желторотого слугу, что никому ничего худого не сделал?

Порты, пропитанные кровью. Рубаха лохмотьями. Крестика – и того нет, видно, сорвали, изуверы. Аксинья резала одежу и старалась не думать о дочке, что узнает о смерти, изойдет потоком слез. Нютке немало досталось, не уберечь дитя от горестей…