Онлайн книга «Счастье со вкусом полыни»
|
— Еще метай. — Темнеет. — Последний раз, Илюха. Он примерился, улыбнулся Нютке… — Эй, что за пакости? – кто-то крикнул в тот миг, когда рука должна была послать нож. Илюха дрогнул, и клинок полетел не туда, куда надобно. И раздался громкий девчоночий крик, испугавший лошадей, что мирно ели овес в стойлах. * * * Аксинья считала каждый день. «Скорей бы, скорей бы», – шептали ее губы. Ощупывала живот, точно руки должны были передать каганьке послание: рождайся скорее. Да только знания, годами оседавшие в голове, твердили об ином: роды прежде срока опасны. Тревога снедала ее. Десятки, сотни раз хотела Аксинья оборвать бессмысленное, маетное действо. Ради чего торчат они здесь, на заимке? Что забыли здесь три бабы и младенец? Степан решил – и его волею движима, и пред ним выю склонила. Он увещевал, повторял одно и то же: изведал на себе, каково незаконному сыну, вымеску поганому. Пусть растет как отпрыск Пантелеймона Голубы, в безопасности, они станут ему крестными родителями – а там жизнь сама решит. «И греха на тебе меньше, и опасности для сына не будет», – говорил любимый. А она все не могла смириться, что дитя объявят чужим, обнимала живот, спорила… Да где ж Степана Строганова образумишь? Казаки каждую седмицу ездили в Соль Камскую, и Аксинья передавала бесчисленные вопросы: «Как Сусанна? Во здравии ли она?» Мысли о дочке лишали сна. Кому, как не матери, знать об упрямстве и способности Нютки собирать неприятности в подол? Горбунья видела ее неспокойствие, гладила по плечам и животу, взглядом пыталась вселить уверенность и благость. Да только где ж там! — Аксинья, я… поговорить надобно. – Третьяк, обсыпанный снегом, точно злой старик Карачун[94], стоял в теплых сенях. — Проходи, – кивнула она. Ждала, привалившись к стенке, пока обтряхнет белую крупу с тулупа, толстых портов, меховой шапки, пока скинет сосульки с бороды и усов. Медлит, а можно бы и сказать, не мучить. Ждала, и леденели руки от предчувствия беды. Неспроста Третьяк глядит без обычного нахальства, со страхом, точно натворил что. Худые вести привез, худые. А может, мерещится. Накрутила, надумала, страхов навертела. Сусанна Солинская, помоги! Третьяк открыл рот – и выпустил страх. Нож. Илюха. Порезал. Речи Третьяка окутывали ее январской метелью, да только мало что понимала. На холодных руках снова лежала маленькая дочь, бледная, полумертвая, и кровь капала, капала, капала – и выливалась драгоценная жизнь. Опять кровь. И нет рядом матери… — Аксинья, ты чего? Ты… не надо, не кричи. Живая Нютка, живая, живее всех… Громкий женский голос просил, повторял, утешал, а она и понять не могла. Кричит? Кто кричит-то? И сил не стало, и тело изо льда окунулось в огонь. В утробе что-то крутит, рвет на куски, да с такой болью, что и не видывала. * * * Антонов день[95] знаменует перелом зимы. Воет нечистая сила, выманивает людей из теплого дома. Уйдешь – так и сгинешь. Лукерья поежилась, отыскала в сундуке теплый плат и накинула его на плечи. Вокруг дома, что спрятался средь леса, ветер закручивал снежные круги, сотрясал деревья, заставлял их скрести крышу, точно хотел запугать баб. Бездельная, Лукаша не находила себе места. Перетрясла все тряпицы, вымела сор – а дом хоть и несравним с солекамскими хоромами, да тоже немал. |