Книга Ведьмины тропы, страница 46 – Элеонора Гильм

Долго еще говорили про государя Михаила Федоровича, про землю русскую, про наглецов из Речи Посполитой, что смеют Владислава по-прежнему именовать царем. Козырь знал обо всем, что происходило в Москве, был мужиком сметливым да разумным, Степан проникался к нему все большим уважением.

— Да что мы про дела государственные, точно некому про них думать! Давай о хорошем, зятек! – Будущий родич приобнял Степана да смачно, по традиции, расцеловал.

И не ведал мужик, сколь отвратен Степану этот разговор: приданое в четырех сундуках, солеварни, девица, что заждалась жениха. Он наконец запомнил имя, чудное, дикое… Перпетуя – есть от чего испугаться.

— А как зовете дочку дома, меж своих?

— Туя, – ответил Осип с гордостью.

Степан представил в постели девчонку, коей надобно шептать на ухо «Туя», чуть не застонал, чуть не ударил кулаком по столу. Так просто – сказать Козырю, мол, произошла ошибка, отдать все подарки и вернуться в родной дом.

Просто?

Он вспомнил все унижения. Окрики мачехи, свист плети, свою злость и желание выбить зубы всякому, кто скалится на вымеска. Долго притворялся, что не надобно ему наследство отцово, уважение его и людские согнутые спины. Да только оказалось иначе…

«Ежели волю мою исполнишь, наследство поделю меж вами троими, да тебе лучшее достанется», – повторил отец. Словно диавол, искушал.

Степан ушел посреди беседы. Резко встал из-за стола, попрощался с будущим тестем со всей любезностью, на кою доставало сил. В сенях пред ним мелькнуло девичье лицо – Перпетуя разглядывала жениха.

Дома он велел слуге облазить всякий угол горницы и найти оберег. Тот исполнил волю хозяйскую, отряхнул мешочек от пыли и тенет. И корень с пятью отростками вернулся на законное место – шею Степана Строганова.

Анна вытащила на снег огромный ковер, которым застилали хозяйскую опочивальню. Кто бы сказал худое слово, ежели бы она за всю зиму того не сделала?

Анна следила за большим домом, точно за своим: мыла, чистила, скребла углы, стирала перед всяким праздником занавеси, отчищала донца горшков, – всякий день находила новое занятие. И ежели бы хозяева без упрежденья приехали сюда, не нашли, чем укорить.

Однако ж Аксинья и Степан Максимович давно не являлись на заимку. Дом, казалось, ждал своих хозяев, тоскливо скрипел ночами, жаловался Анне, вгонял в испуг малого Антошку.

Она била по ярко-красным цветам и синим птицам, по ягодам, что в обилии украшали зеленое поле. Хлопушка, сплетенная из лозы, мелькала в ее руках, точно заколдованная.

Анна с довольным вздохом разогнула спину. Что-то жгло меж лопаток, пекло огнем. Оправила подол – кто-то любопытный мог увидеть больше, чем надобно.

— Худые вести из Соли Камской, – резко сказал Витька Кудымов.

— А что ж стоял да молчал? – Анна не могла сдержать раздражения. Отчего ее в покое не оставит?

— На тебя глядел. – Кудымов подошел ближе, бросил взгляд на старую душегрею, что плотно обтягивала налитую грудь.

Анна крепче сжала в руке хлопушку. Как бы выбить из Витьки дерзость да похоть неумеренную!

— Что за худые вести? – Она перебирала в памяти измученную Аксинью, вредную Сусанну, потешную, не по годам спокойную Феодорушку.

Какая беда пришла, прилетела на темных крыльях?

— О том не ведаю. Велено передать тебе: поедешь с сыном в город.