Книга Ведьмины тропы, страница 43 – Элеонора Гильм

— Верно говоришь. Тебе робкой быть нельзя – вмиг склюют. Стол накрой, – махнула рукой блаженная, и Аксинья принялась расставлять миски с кашей, постными пирогами и хлебом, разливать квас. – И с нами сядь.

Мать и дочь воздавали должное яствам, прикрывали глаза, откусывая ломти от пирогов с квашеной капустой, причмокивали, пили пиво. А Матфея казалась сытой. Съела она три ложки каши, пироги спрятала среди лохмотьев и вновь поглядела на Аксинью.

— Не уйдешь, не спрячешься от погибели, – наконец сказала Матфея и прищелкнула языком. – Она сама за тобой придет, сама придет…

Матфея подсела к Аксинье, схватила ее за руку, приблизила лицо свое – светлые глаза, ошметки кожи и неожиданно гладкие губы.

— Никто тебе не поможет, знахарка. Ежели выдюжишь… Господа проси о милости, проси хорошенько. И жди погибели. Жди, жди, отворяй ворота, отворяй, – напевала Матфея.

Она встала с лавки и заходила по клети от угла к углу. Потом вновь склонилась пред иконами, бормоча что-то неясное.

Аксинья спросила у странниц, не нужны ли им снадобья, и попрощалась. Две женщины ответили со всей сердечностью, а Матфея забыла обо всех.

Утром служанки нашли клеть пустой. Странницы покинули ее до первых лучей солнца, не взяв ни одежи, ни башмаков, ни снадобий.

Еремеевна сказывала, что Матфея славится по всей Перми: творит чудеса, правду говорит, ангелов видит. Потеряла она мужа, взяла имя его и скиталась по городам и селам уж лет двадцать. Все, что собирала Христа ради, жертвовала на строительство храмов.

За Аксиньей после того дня следом ходили слова: «Жди погибели», и скоро она научилась с ними жить.

* * *

— Ежели меня замуж не возьмут, в монастырь уходить? – Нюта укладывала белый шнур на рукаве, и он не ложился ровно, вихлялся, словно снежная змейка.

— Гляди, как надобно. Пальчиком придержи – и медленно, ласково. – Лукерья показывала подруге, как совладать с белью.

Русская искусница должна владеть всякой вышивкой, а сажение по бели дается не сразу: выложила шнур, прикрепила к венцу, рукаву иль вороту. Жемчуг отборный или речной, мелкий, нанизала на нить – и давай сажать на шнур, с душой и песней. Узор выходит богатым, выпуклым, словно оживает вещь с такой вышивкой.

— Еремеевна сказывала, в посаде уродливая девица жила. Ее замуж не взяли, она в обитель и ушла.

— Доченька, да что ж такое придумала? – возмутилась мать, что сидела рядом, у красного оконца, с шитьем в руках. – Все у тебя ладно будет.

Тут же, возле Аксиньи, пристроилась младшая дочь. Она, склонив смышленую голову набок, слушала внимательно и перебирала цветные нити, коими мать творила яркую вышивку.

— Добрые молодцы, да толку от них? – фыркнула Нютка, и жемчужная нить выскользнула из ее пальцев. Она успела подхватить ее у самых половиц и радостно взвизгнула, словно и не вели сейчас серьезный разговор.

— А я бы пошла. У Богородицы хоросё, – сказала Феодорушка, и установилась тишина. Лицо ее было спокойным, только меж бровей пролегла складочка, словно она долго думала, прежде чем это сказать.

— Доченька, да что ж ты? – Аксинья растерялась.

— Там хоросё.

Больше с той поры о монастыре при Феодорушке не говорили.

Старшая сестрица долго присматривалась к ней, словно искала разгадку. Она не могла помыслить, чтобы крохотная девчушка, коей была сестрица, иногда начинавшая визжать и бегать, ежели того хотел Онисим, говорила про страшную обитель, где живут иссушенные черницы, где нужно молиться, есть тухлые щи и не ощущать ни единой радости жизни.