Книга Ведьмины тропы, страница 121 – Элеонора Гильм

— Лишу я тебя благословения и пищи земной, чтобы о душе думала, – иным тоном сказала матушка Анастасия. А на прощание ударила под дых: – Готовься к постригу.

Аксинья – век бы не помнить того – кланялась игуменье, повторяла два имени, Сусанна да Феодорушка, будто могла ее услышать.

— Смилуйся. И пищи земной лишай, и воды, и света. Только не обращай в черницы. Разойдутся тучи, смилуется воевода иль митрополит, кто там решает… Смилуйся, – повторяла она громко.

Не ведала, что в голосе ее была не униженная мольба, не слезы да стенания, а гнев. Так негодует волчица, которую заперли в яме, так машет крыльями орлица, посаженная в клетку, – того не изменить.

— Смолкни, грешница. И детей своих, и… полюбовника ты вовек не увидишь. – Матушка споткнулась о слово «полюбовник».

Аксинья со злорадством, коего не ждала в себе, сожженной, перемученной последними месяцами, подумала: завидуешь. И тут же пожалела ту, что не видела бабьего счастья, пожалела, как мать, как грешница, хлебнувшая горестей вдоволь.

Да только потом о той жалости позабыла.

По велению настоятельницы ее заточили в подземелье – сырее сырого, темнее темного. И велели каяться, думать о спасении и класть по двести земных поклонов каждую ночь.

* * *

— Степан Максимович, простец Ванька Сырой бьет челом и просит о разговоре.

Хмур застыл у входа в Степановы покои, точно боялся зайти к Хозяину. Понятно, отчего: большой, узорчатый, иноземной работы сундук стоит прямо посреди покоев, а над ним Хозяин с саблей в руках. О чем думает? Мож, решил головешку с плеч снести. И шуя его с таким делом справится.

— Сядь, – сказал Степан ласково. Погладил лезвие, провел пальцем, поглядел на кровь, что выступила на пальце.

А Хмур молчал и боле про Ваньку не поминал. Чуял, каково Хозяину.

Все сабельки да мечи, украшенные каменьями, узорчатой дамасской стали, все забрал Степан из солекамского дома. Жирно – оставлять собранное отцовым людишкам.

Каждую гладил, точно красивую бабу, от рукояти до самого острия. Потом вдевал в ножны, оборачивал их бархатом, укладывал в сундук. Никому не доверил Степан сего важного дела.

Так и молчали. Долго, пока Степан не уложил дюжину сабелек в сундук. Про каждую вспомнил: воеводой тобольским подарена или в схватке получена, дамасской работы иль нашей, со строгановских мастерских.

— Э-эх! – Крышка сундука захлопнулась. Громко, на весь дом.

— А мож, не надо? – осмелел Хмур, а Степан даже не прикрикнул на него. Жара не осталось.

— Отошли сам знаешь к кому, да с добрыми людьми. Ежели потеряют…

— Все исполним, – склонил голову Хмур и вздохнул.

Он вновь поклонился, низко, точно кому именитому, кафтан на спине затрещал от усердия.

— Ваньку как-его-там зови сюда.

* * *

Ванька – косая сажень в плечах, лохматая борода, прищур светлых глаз – шапку стянул, переломился в поясе, да все ж видел в нем Степан своеволие. Лишь бы не подлость.

— Чего надобно? – нарочито грубо сказал он, а Ванька не убоялся.

— Слух идет, что нужно тебе в обитель попасть тайно. Знаю как, – сказал и замолк. Ждал расспросов Степановых.

Ишь, нашел простака.

— А тебе что с этого? – Степан нарочно тряхнул деревянной рукой пред носом у малого.

— Выкупи меня из кабалы, я обители должен. Верой-правдой служить буду.

— Подумаю, есть ли корысть. Хмуру – тому мужику, что привел тебя, расскажешь.