Книга Ведьмины тропы, страница 120 – Элеонора Гильм

Так и получилось у Аксиньи с Лизаветой. Одна пожалела, вторая ее за то наказала. Потом, у дьяка, во время бесконечных допросов Аксинья рассказала и про наросты, и про вторую голову, и про безвинность свою. Да целовальник лишь ухмылялся: «Сочиняешь, ведьма. Сама из доброго младенца черта слепила заговорами да злой волей, а теперь напраслину возводишь».

Аксинья глядела лишь на нить и вела негромкий свой рассказ, словно безделицу говорила, а не делилась тем, что изломало ей жизнь.

— Вот так, Зоя, – сказала наконец она.

И подняла голову.

Девчушки, оказалось, в клети уж не было. Аксинья со вздохом разогнула спину – к вечеру пожженная кожа начинала саднить и зудеть под грубой дерюгой – и проверила дверь. Замок Зоя закрыть не забыла.

А на следующий день состоялся неприятный разговор.

* * *

Дюжина свечей, светлые образа, а перед ними лампада, большой стол, мягкие налавочники, Библия в переплете из телячьей кожи. Жилье так много говорит о человеке, особенно женщине. На столе чернильница и куча грамоток. Аксинья тут же вспомнила Степана и его вечерние дела. И неподобающе громко вздохнула.

Пахло свежей лиственницей – келью недавно обновили. Срубили новые лавки и скамьи, полку под образа. Негоже старьем дышать…

А где ж игуменья?

Но келья не была пуста. Маленькие глазки с любопытством глядели на Аксинью. Зевок – пасть открылась, показав розовое нутро. Верно говорили, псам дозволено сюда заходить, вопреки запретам.

Во дни моровой язвы ей приходилось кормить любимцев игуменьи, носить лакомые куски со стряпущей, и псы привыкли к Аксинье. Она склонилась, чтобы погладить шелковую шерсть, – успела почесать мягкий бок, нащупала тугие комочки среди шерсти. Псина восторженно поскуливала и перекатывалась с боку на бок, баловница. Чужая радость согревала. Аксинья так увлеклась, что оставила разнеженную псину, лишь услышав над ухом покашливание.

— Пегая, во двор, – тихо сказала игуменья, а сучка тут же подскочила и потрусила прочь, словно в чем-то провинилась.

Матушка Анастасия небрежно протянула руку с видимой неохотой, и Аксинья прикоснулась губами к ее коже. Иссохшая, словно у старухи, казалось, оцарапала губы.

— Снадобье из кедровой живицы благотворно для кожи. – Словно черт дернул сказать то, что надобно держать за зубами.

Игуменья села за стол, разложила пред собой длинный свиток и лишь потом спросила, видно, чтобы грешница не возомнила о себе:

— Что?

Аксинья, кажется, застала ее врасплох, вот отчего не сразу получила ответ. Настоятельница моргала длинными ресницами и округляла красные губы, что могли ввести в искус не одного мужчину.

— Да как ты смеешь? – проснулось наконец ретивое. – Сказываешь бесовские сказки душам невинным! Растляешь, по пути своему ведешь! Давеча Зою довела до икоты – до сих пор сидит и трясется, из храма выходить боится. Все говорит про младенцев с двумя головами да хвостом.

Долго еще поминала матушка Анастасия про грехи и прощение, про тех, кто творит ошибки на своем пути, Господа не помнит, безверием томит душу свою и других с верной дороги сводит. Про то, что ее долг наставлять Аксинью и вырвать ее из оков греха.

Долго говорила, путано, красиво. Немало книг прочла игуменья, Библию не единожды. Куда с ней тягаться глупой знахарке, что святые тексты читала по слогам, больше зналась с Вертоградом, где перечислялись травы да снадобья?