Книга Рябиновый берег, страница 83 – Элеонора Гильм

Ноги ее ослабели – стоять не могла, все падала в тот самый овраг. Петр подхватил ее и отнес на постель свою. Губы их так и не размыкались, будто склеились в одно. Лишь снимая рубаху с нее, Петр оставил рот ее, Нютка чуть не застонала от разочарования.

Нагой в избе вовсе не было холодно. Подумала, а ежели Ромаха придет да такое увидит, но тут же все выскочило из головы: Петр сжал в пальцах своих ее сосцы, потом отпустил, потом вновь сжал. А Нютка не ведала такой сладости.

Как в том сне про мужа, руки его отправились дальше, оглаживали живот ее – Нютка дрожала и что-то говорила. А потом пыталась убрать руку его, вырваться, убежать. Нахлынул на нее страх. Да такой, что затопил до самой макушки.

— Не надо… не…

Но Петр вновь стал Страхолюдом, он не слушал ее, снимал порты, гладил рукою тайное. В Нютке поднималось что-то горячее, стыдное. Он, застонав прямо над ухом, долго возился, раздвигал бедра ее, стискивал. И наконец оказался внутри. Нютка и не знала, что такое можно сотворить, подчинялась, когда двигался он, когда гладил ее и сжимал со всей силы.

Потом закрыл глаза, затих, не отпуская и во сне. Нютка лежала и глядела на лучину, что жила последние мгновения.

Для чего рассталась с честью своей? Для чего давала Страхолюду целовать себя да гладить?

Стащила с себя тяжелую руку. Он и не проснулся, только всхрапнул недовольно. Встала со Страхолюдовой постели и вернулась на лавку, где спала ночь за ночью.

В самом нутре ее жила боль, слабая – будто ладошку ободрала. Только душа болела пуще. Да было отчего.

В прошлом осталась Нютка, смешливая затейница, чистая и ясноглазая. Теперь звать ее надобно нечистой Сусанной. Стала она грешницей, живущей супротив Божьего и людского закона.

А клялась себе и Господу, что пойдет иной дорогой.

От Крещения до Сретения^[45] мчались дни – не удержать, не остановить. На смену морозам пришло тепло. Казаки часто отправлялись на промысел: закрома за зиму оскудели. Всякая куропатка, олениха или тощий рябчик были весомым прибытком.

Нюта привыкала к новому своему положенью. К покрытой платом голове. К степенности – с ней было хуже всего. Так и хотелось побежать, подобрав подол, заскользить по укатанному снегу или захохотать в полный голос.

Но теперь, чудилось ей, надобно каждый шаг делать с оглядкой, забыть о проказах, словно канули они в реку глубокую. Не Нюткой надобно быть – Сусанной. Только не ощущала она в себе степенности и зрелости.

Что сказала бы матушка да с каким гневом глядел батюшка – на нее, дочь семьи Строгановых, что стала наложницей обычного казака? О том старалась не думать, но все ж мысли налетали темной стаей. И ночью, во снах, видела матушкино печальное лицо.

Дни она проводила в тех же хлопотах: убирала, стряпала, стирала в огромной деревянной лохани, перебирала запасы, шила; ежели братцы долго не возвращались, расчищала тропы близ дома. Когда Петр Страхолюд был на службе – стоял у ворот или сидел в башне, выглядывая ворогов, – носила ему снедь.

Жизнь ее вроде бы не претерпела серьезных изменений. Те же хлопоты, покрасневшие руки, песни метели за окном.

Да ночи стали иными.

Как называть то, что творилось меж ними? Прелюбодейство, похоть скотская – так говорили о том люди. Теми же словами били мать ее, будто кнутом.