Книга Рябиновый берег, страница 139 – Элеонора Гильм

— Ну, – резко сказала.

Взялись откуда-то силы, даже хотела встать, поглядеть сама.

— Ложись на спину, макитрушка, – велела Домна, и голос ее, грудной, низкий, был нежен. – Права ты была. Сынок, ишь какой!

Сусанна хотела уже взять на руки, ликовать: родила, родила она Петру сынка! Его звать надобно! Но опять скрутило что-то огненное, жуткое. Кричать уж не было сил, просто завыла, а бабы велели терпеть и тужиться: за дитем лезет послед.

Потом, когда из уставшей утробы вышло все, что надобно, когда Марья обрезала пуповину, Домна обтерла сынка и завернула его в Петрову рубаху, когда Сусанну обмыли от пота, крови и памяти о прошедшей ночке, она прижала к себе сынка.

Сам махонький, глаза синие, добрые. Курносый, кулачки сжатые, словно готов отпор дать. И прямо по сердцу ее ударило: мать она теперь, мать, за дитя в ответе!

— Страшно как, страшно. – С этим шепотом она заснула.

Не видела, как Домна взяла в руки дитя, как пела про кота-котишку и сладкие сны, а он, измученный долгим приходом своим на белый свет, открывал ротик и пытался отыскать молоко в той груди, где его и быть не могло.

* * *

Сына Петра Страхолюда и Сусанны окрестили Фомой, в честь достославного апостола и того, кто заговором обережным спас его да матушку от смерти.

Трясущимися руками Трофим окунул младенца в лохань, заменявшую купель. На несколько десятков верст окрест не сыскать было попа – потому честь сия была предоставлена десятнику Рябинова острога.

— Я уж забыл, когда своего сынка в руках-то держал, – говорил Трофим, вспоминал вслух женку и детей, чего отродясь не делал.

Крестной матерью Фомы стала Домна, и не было человека счастливей ее в острожке. «Собою неказистый да нравом вздорный», – шептала она и так глядела на дитятю, что всякий тут же понимал: такими словами отгоняет бесов.

Петр Страхолюд решил: крестным отцом быть Фоме Оглобле. Старый казак сначала не верил, тряс бородой, принялся отнекиваться: я-то, я-то чего? А потом, принимая из рук Трофима мальчонку в белой рубашке, молвил растроганно: «Честь-то какая».

Крестины Фомушки – так ласково стали величать его в острожке и деревушке Рябиновке – праздновали три денька, будто свадьбу, а потом начались обычные дни, полные хлопот и радостей.

Улыбнулся, агукнул, обрадовался новой потешке, напрудил прямо на десятника, когда тот, зашедши в гости, посадил мальчонку на колени… Все эти мелочи, что скрашивают жизнь матери да в лучшем случае женской половины семьи, стали общим достоянием. Ведь Фомушка был первым ребенком, рожденным в Рябиновом острожке. С каждым днем становился он все крепче и веселей, оттого сердца людские открывались ему навстречу.

Сусанна вытащила из печи каравай да чуть не заплакала. Зерно-зернышко, драгоценное, таким путем дальним приплывающее в их земли, сытное, русское. А она… Ух, косоручка!

Сынка обихаживала, грязное из люльки убирала, оттого поставила в печь раньше положенного срока – и черным-черна корка.

— Веселая ты баба. Набедокурила – да все ж песни поешь. – Домна зашла безо всякого окрика да стука, будто к себе домой. Стряхнула снег с одежи да ичигов, прошлась по избе, села в красном углу как званая гостья. –  Я много давеча напекла. Скажи Богдашке, пусть мужикам твоим принесет. Чего ж им в сочельник^[75] угли грызть?