Книга Рябиновый берег, страница 136 – Элеонора Гильм

— А жених-то где? – заволновалась Сусанна.

Да зря. Он уже показался на пороге избы под самой башней, где жили Егорка Рыло и Пахом. Все трое вышли, шутили о чем-то своем. Друзья стукнули братца по плечу: «Гляди, не оплошай!» Они пошли, чуть вихляясь из стороны в сторону, и Петр еле сдержал докучливое желание оттащить жениха, окунуть в свежий снег.

* * *

Жеребцы застоялись в стойлах, рванули рысью. Полозья сдирали белое покрывало, и за санями оставались земляные полосы. Братец засунул два пальца в рот, залихватски свистнул и напугал жеребцов.

— Угомонись, Ромаха, – молвил Петр и поймал на лице братца недовольство.

Дай Бог, крестьянская дочь Параня успокоит его, придаст серьезности и покоя. С каждым годом Ромаха становился старше, да не умнее. Не отказаться от него, не оставить одного плыть по волнам бурной реки. Поддерживать его, беречь, пока не окрепнет, – обет выполнил, как и надобно.

— А-а-а, за невесту-у-ушкой еду-у-у! – завопил жених, встал на ноги и, придерживаемый друзьями, раскинул руки, будто собирался лететь.

Все заулыбались: ишь, как парня-то распирает, как не терпится!

— Братец, упадешь ведь, – спокойно молвил Петр и услышал неожиданно дерзкое:

— Вовсе и не братец. Забыл, что ль?

Хохот полетел за санями прямо в деревню Рябиновку, где Параня, ее семья и соседи ждали свадебный поезд^[72].

— Ромаха, думаешь, женкой обзаведешься – так сразу вровень с нами встанешь? Честь держи, а то живо охолодим. – Трофим – по лицу видно, разгневанный – вступил в разговор.

С ним Ромаха не посмел поспорить. Сел в сани, как положено, одернул богатый наряд и попытался придать себе тот вид, что положен жениху.

— Как не братец? – услышал он рядом тревожный шепот Сусанны и только накрыл ее холодные ладошки своей горячей рукой.

Свадьба Ромахи и Парани удалась на славу. Осень – время сытости, изобилия и разгула. Обитатели Рябинова острога и три семейства пашенных сидели за столами, полными яств, любовались статной, пышной невестой и удалым женихом, кричали «Горько!» и провожали молодых в Петрову избу, где приготовлена была холодная клеть, наспех сколоченная на прошлой седмице.

Медовухи выпито было немало – на что Петр всегда знал меру, и то увлекся, осушал чарку за чаркой. Пили за новую семью, за счастье и детей, что не замедлят появиться.

Отец Прасковьи – Парамон Ла´муха, невысокий мужик куда ниже женки и дочери, – оказался толковым и сметливым. Сказывал, как худо ему жилось в родных местах, что забирали все ловленное да собранное на поле; здесь, в Сибири, надеялись они, опосля первой голодной зимы отъедятся.

Петр сказывал ему, что здесь всяк рукастый найдет себе дело. А потом зачем-то принялся вспоминать друга своего Бардамая, как радовался бы он свадьбе. Крепким оказалось вино – Петр говорил о всяком открыто и сам себе дивился.

— Пойду я в Домнину избу. Полежать бы, сынок брыкается.

Голос Сусанны оторвал его от разговора с новым родичем. Что-то насторожило: надтреснут, слаб тот голос. Ужели захворала? Но женка уверила, все ладно.

Медовуха оставила Петра за столом, в веселье и лихом разгуле. Афоня усадил его рядом, затеял обычное: «Помнишь, друже, как мы под старым зимовьем…», и потекли мужские байки.

Скоро за столом не осталось женок. Петр подивился, куда ж девались они. И ответ вышиб весь хмель из его дурной головы.