Онлайн книга «Рябиновый берег»
|
Молодожены и гости не поминали про венцы и Божье благословение, будто и не надобны были. Таков был обычай казаков, у коих свадьбы играли быстро, невест и женок покупали, а где-то в далеком прошлом оставляли семью – память о ней пускали по ветру. Лихостью назови сие, распутством или простотой, да в том истина вольных сибирских земель. Первая брачная ночка Нютки и Петра Страхолюда вовсе не была первой. Казаки веселились, требовали сласти и с гиканьем проводили их к ложу. — Расскажи про женку свою, – потребовала Нютка, сняв верхнюю рубаху. – Знать должна, с кем делю тебя. – И вздохнула тоненько, по-детски. — Сегодня праздник наш, не буду о том. Ты мне женка, нельзя скрывать. Расскажу, все расскажу. Дай прижму тебя… Она не стала спорить – и так настроптивила немало. Прильнула к Петровой груди, защекотала ресницами там, где бьется сердце, – и скоро им было не до разговоров. Под утро он заснул. Нютка все вспоминала, как гадала с Домной да спрашивала: «Буду ли женой Петра Страхолюда?» Тогда зерни промолчала, ведомо отчего. Матушка всю жизнь свою не жена и не любовница, и ей, видно, уготована та же участь. Плакать ли, виниться ли во грехах?.. Или просто жить да радоваться всякому дню, словно божья пташка? * * * Как сыграли свадьбу, Нютка успокоилась. Дни ее полны были довольства – о коем и не мечтала. Дом Петра, малая часть казачьего куреня, острожек на берегу Туры, таежные раздолья, подступающие к самому тыну, – все стало ее, Нюткиным, владением. Она гордо ступала, всякого могла укоротить, рядилась в бабьи одежды: косы закрыла льняным повойником, пошитым из нового полотнища, на шею надела гайтану, что принадлежала Петрову роду. Она стала вальяжней. Дитя заставляло ее медленнее ходить, плясать вполсилы, работать не до ломоты в спине. Она не ощущала бессилия, не приходила к ней тошнота или иное: словно здоровее стала. Петр баловал ее пуще прежнего: возил гостинцы с Верхотурья – посуду, перец, сласти. Звал синеглазой птахой. Ежели был в остроге, так всюду чуяла она пригляд: возьмет чан с водицей – тут же под рукою Богдашка иль Ромаха, велят поставить. Соберется в баню – муж вызовется вести, будто сторожит ее от несчастья. Обнимет, прижмет к себе, а ежели найдет на него, так и поднимает на руки, словно играючи. Нютка только сверкает на всех синими глазами, смеется иль прячет лицо на груди его. И стыдно ей своего счастья, и хочется поделиться с другими. «Як вокрух нее ходит, не по-казацки. За такое бы на Дону ославили», – недоверчиво качал головой им вослед старый Оглобля. * * * На Анну Летнюю[66] вдалеке появились тяжелые тучи. Мохнатые, налившиеся влагой, они висели над дальним хвойником, над посмурневшей Турой. Стрижи носились высоко в воздухе, и пронзительные крики их внушали надежду: ежели прольется дождь, зима будет теплой да снежной. С самого утра Петр, Ромаха и Афоня, наточив до звонкости косы, ушли на луга. Беркета да остальных жеребцов, главных помощников, долгой зимой нужно кормить. — Отчего женка твоя все твердит: «Сынок да сынок будет»? – Афоня на миг остановился и вновь взмахнул косой. Шел он широко, оставлял после себя ровный луг – сразу видно крестьянскую жилку. – Кто там сидит, никому не ведомо, то ль мальчонка, то ли девка, то ли кто… – Он подавился смехом. |