Онлайн книга «Рябиновый берег»
|
Зеленели листочки – то были первые всходы. Для чего их сажала? Кому они надобны? Кто-то прижался к ней, повеяло теплом и сочувствием. Открыла глаза – то был Белонос. Он встал на задние лапы, потом принялся слизывать с лица ее слезы. — Уйди, брысь! – крикнула Нютка, и пес ушел, опустив хвост. * * * Письмецо от матери она засунула за пазуху – пусть греет сердце. Прочитает его потом, когда суматоха уляжется, когда отец и люди его уедут. Всякий день она выдерживала натиск отцовых уговоров и доводов. «Ежели нужна ты ему, так из-под земли найдет». Должен и о ней заботиться, всякий мужчина печется о своей милой. Матушка скучает, плачет по старшей дочке. А куда денется острожек и казак Петр Страхолюд? Съездит она да вернется… Да, Нюта не ведала, каким убедительным, каким настойчивым может быть отец. Недаром он свел с пути истинного матушку, недаром успешно вел торговые дела. Степан Строганов впивался волчьими клыками и не отпускал. Нютка улыбалась, гладила батюшку по здоровой руке, занозила ладошку второй, деревянной, щебетала о чем-то малозначительном, сулила, обещала. И вся извелась от тревоги. Петр же говорил с ней мало и сухо. Будто она виновата была в чем-то темном, неясном, что мешало взять ее в жены. Она ходила теперь, будто разъяренная кошка. Если рядом не было отца, так шипела на всякого: на Богдашку, на Ромаху, на Домну, на беломордых псов и воробьев, что прилетали за крошками со стола. Всем доставалось! * * * Вечером накануне отцова отъезда она все ж застала Петра Страхолюда одного, у речки. Вопреки своей нелюбви к безделью он стоял и глядел на зеленевший лесок, на Туру, что ластилась под темным, вечерним небом. И даже не замечал гнуса, что вился вокруг. Перебирал вервицу, думал о чем-то неподвластном ей, глупой бабе. — Матушка моя согре… – Запнулась. А можно ли так? Но все же смело продолжила: – Во грехе, не от мужа родила меня. С детства самого слышала я всякое – звали вымеском, крапивным семенем, живучкой. Матушка так с батюшкой и живет… Без венчания, на смех и срам людской. Так судьба ее сложилась. Я малая была, понимала вот столечко, – показала щепотку, – да клялась себе и священнику нашему, мудрому отцу Еводу, по стопам матушки не пойду. Настырная, обошла его, встала на цыпочки, пытаясь застить реку, зеленый бережок, саму его мужскую смутную жизнь, в которой оказалось ей мало места. Так мало, что и под венец не хочет вести. Ее, дочь Степана Строганова… Ее! Нютка растила в себе гнев – лишь бы не заскулить жалобно потерянным щенком. Петр глядел вдаль, над макушкой ее глядел. Пнуть его, что ль? Надерзить, пробить панцирь ледяной… На Туре нет его давно, истаял, а Петр все со льдом ходит, даже посреди лета. — Я тебя Синей Спиной звала, – неожиданно сказала Нютка. – И еще по-всякому. Шрам на щеке дрогнул – улыбнуться захотел? Окаянный, плакать надобно. А он веселится! — Отчего Синей Спиной? – И правда, в голосе смех. — Кафтан у тебя такой, выцветший, синий. И похож ты на Синюю Спину, злой, непонятный. – В голосе ее зазвенела обида – не за прошлое, за настоящее, за то, что вершится сейчас. Наконец отвел взгляд от темной глади реки на нее, Нютку. И поразилась жалости, что жила в его глазах, жалости и еще чему-то – не хотела называть. Так он смотрел, будто хотел спрятать на своей ладони или за пазухой да держать там во веки вечные. Что мешает-то? Спрятал бы, обогрел, заслонил собою ото всех бед и людей, хороших и плохих, даже от батюшки родного. |