Книга Между строк и лжи. Книга 2, страница 93 – Елизавета Горская

Николас Сент-Джон стоял у камина, спиной к огню, глядя на портрет матери, висевший над резной дубовой полкой в тяжелой золоченой раме. Леди Маргарет Сент-Джон, запечатленная кистью модного лондонского портретиста де Ласло несколько лет назад, смотрела на него с холста со своей обычной светской любезностью и непроницаемой сдержанностью. Художник мастерски передал и нежный румянец на ее еще не тронутых глубокими морщинами щеках, и легкую, чуть снисходительную улыбку на губах, и спокойный блеск светлых, проницательных глаз. Ее фигура была окутана объемной шалью нежно-розового, почти персикового оттенка, изысканно драпирующей плечи поверх светлого платья с высоким воротником из тончайшей, невесомой ткани, а левая рука в шелковой перчатке, с фамильным кольцом на пальце, была деликатно поднесена к подбородку в жесте задумчивой грации. Большая светлая шляпа с широкими полями, украшенная шелковыми розами и воздушным тюлем, придавала образу элегантность и соответствие последней европейской моде, но не могла скрыть той внутренней твердости и безусловной уверенности в своем праве и положении, которые всегда отличали его мать. Именно этот взгляд — спокойный, чуть отстраненный, но всевидящий, полный негласных ожиданий и требований, — преследовал его с детства, неустанно напоминая о долге перед именем Сент-Джон, о незыблемости устоев их круга, о необходимости сохранять безупречную репутацию любой ценой.

Он резко отвернулся от портрета, словно ощутив на себе этот требовательный материнский взгляд, и подошел к высокому окну, за которым уже сгустилась непроглядная декабрьская тьма. В руке он держал неизменный бокал с шотландским виски — напитком, который помогал ему собраться с мыслями и отгородиться от суеты дня, — но сегодня даже привычный дымный аромат и согревающее тепло не приносили успокоения. Почти три недели прошло с той ночи, когда Вивиан Харпер, бледная, растрепанная, с вызовом в серо-зеленых глазах, упала без чувств в его руки здесь, в этой самой библиотеке. Три недели он заставлял себя не думать о ней, выкинуть из головы ее упрямый дерзкий взгляд, ее смелые обвинения, ее неожиданную хрупкость и то странное, почти болезненное касание ее пальцев к его губам перед тем, как она погрузилась в темноту.

Он злился. Злился на нее — за ее безрассудство, за ее несносное упрямство, за то, что она лезет в самое пекло, не думая о последствиях, за то, что она посмела вторгнуться в его упорядоченную жизнь, разбередив старые раны его семьи и его собственные, тщательно скрываемые чувства. Злился на себя — за ту непрошеную тревогу, которую она в нем вызывала, за то необъяснимое желание защитить ее, которое шло вразрез с его холодным расчетом и интересами семьи, за то, что ее образ — эти глаза цвета штормовой воды, эта выбивающаяся из прически каштановая прядь, эта смесь отваги и уязвимости — преследовал его, мешая сосредоточиться на делах, на предстоящей свадьбе, на всем том, что составляло его привычный мир. Он пытался убедить себя, что ее расследование — лишь досадная помеха, которую нужно устранить или направить в безопасное русло, что сама она — не более чем любопытный экземпляр нового типа женщин, самоуверенных и независимых, но в глубине души знал, что лжет сам себе. Он скучал. Скучал по ее вызову, по ее острому языку, по тому странному напряжению, что возникало между ними, по тому, как она одна осмеливалась смотреть ему прямо в глаза без страха и подобострастия.