Книга Принцессы оазиса, страница 67 – Лора Бекитт

— Как много ты уже прошла! — сказала подруга Жаклин, заглянув в ее учебник. — С твоей памятью ты сдашь все просто блестяще!

— Не такая уж у меня хорошая память, — промолвила Жаклин, откладывая книгу. — Например, я совсем не помню раннего детства. Я будто появилась на свет в этом пансионе. — И, бросив взгляд на несколько поблекшую любимую куклу, добавила: — Вместе с Натали.

— Но ведь ты тяжело болела!

— Да, родители говорили, что я была на грани жизни и смерти и, когда очнулась, мне пришлось заново привыкать даже к ним. Мама считает, что это было мое второе рождение.

— О, Боже, завтра — литература! — простонала Ивонна, откладывая историю и берясь за другой учебник. — Эта копченая рыба, мадемуазель Кадур, меня ненавидит!

Мадемуазель Кадур была старой девой лет тридцати с хвостиком, на редкость бесцветной и некрасивой, зато злопамятной и беспощадной. Она прибыла в эту далекую жаркую страну в надежде вступить в брак, но, к несчастью, здешние мужчины показались ей необразованными и грубыми; да и они, при всем недостатке невест, не жаждали жениться на мадемуазель Кадур. Денег на обратный билет у нее не было, и ей пришлось устроиться в пансион учительницей. С тех пор вот уже пять лет она вбивала в головы юных воспитанниц мысли о том, в мире нет ничего значимее изучения французской литературы и что женский ум приспособлен к упорной работе не хуже мужского.

Девушки закончили штудировать учебники лишь поздним вечером. Жаклин и Ивонна немного пошептались перед сном и вместе помолились Господу за завтрашнюю удачу.

Закрыв глаза, Жаклин представила верблюдов. Когда-то одна из монахинь сказала, что дабы скорее заснуть, надо считать овец, но девушке было проще вообразить именно медленно бредущий по пустыне караван. Она слышала, как наяву, глухой тяжелый перезвон колокольчиков, привязанных к шеям животных, и шуршащий звук их мягкой поступи, видела уходящие вдаль пески, хранящие тайну Вечности. При этом Жаклин считала, что никогда не бывала в пустыне.

Утром в дортуаре царила суета. Воспитанницы натягивали форменные платья, туго заплетали волосы, одалживая друг у друга заколки и шпильки. Кто-то спешно повторял материал, другие горестно охали, третьи испуганно жаловались подругам, что ничего не помнят.

Стараясь не шуметь, девушки вереницей вошли в класс. В воздухе витало напряжение, а внутри каждой из них словно что-то скребло. Высокие окна класса казались окнами в другую жизнь, ибо за ними простирался иной, свободный и радостный мир.

Затаив дыхание, воспитанницы вытаскивали одинаковые с виду белые листочки с таким видом, словно в них была записана их судьба. Постепенно всеобщее волнение передалось Жаклин, и когда до нее дошла очередь, ее рука слегка дрожала, а сердце билось намного сильнее обычного.

Зажав в пальцах роковую бумажку, она быстро прошла к своему месту.

Присев на краешек стула, Жаклин заглянула в свой билет, и у нее отлегло от сердца. Она осторожно оглянулась на Ивонну и одними губами спросила «что?». Сделав страшное лицо, подруга прошептала «Лафонтен^[16]», но Жаклин решила, что это не так уж плохо.

Собравшись с мыслями, она поняла, что хорошо знает ответ на вопросы, и когда мадемуазель Кадур спросила, кто готов, подняла руку.

Повинуясь знаку учительницы, Жаклин прошла к ее столу и остановилась. Отвечать полагалось стоя; чтобы приглушить яркий блеск своих глаз, девушка слегка опустила голову, а чтобы казаться скромнее, немного сжалась и вытянула руки по швам.