Книга Принцессы оазиса, страница 31 – Лора Бекитт

Разумеется, сейчас девочка ехала не на Айне, а на верблюде, принадлежавшем ее отцу. Халима отправилась в город вместе с Анджум, а Гамаль не поехал. Он не отпустил бы туда и жену с дочерью, если б мог отказать сыну шейха.

Перед отъездом Халима обвела глаза Анджум сурьмой — для защиты от слепящего солнца и от сглаза: ведь они отправлялись туда, где много чужих людей.

Денег у них не было, но они ехали не за покупками. Анджум хотела посмотреть море, а Халима…

Минувшей ночью, лежа в шатре, женщина тихо молилась Аллаху. Она желала вернуть свою дочь.

Халима не думала о том, что если они переехали в другой оазис, то и находящийся неподалеку город — наверняка не тот, куда отправились купившие Байсан европейцы. Для нее существовало два мира: пустыня и тот неведомый край, что за ней. И если пустыня казалась чем-то единым, неделимым, цельным, то и другой мир, без сомнения, был таким же.

Когда она попыталась что-то сказать об этом, Анджум уверенно заявила:

— Города, как оазисы. Их много, и они чем-то похожи, а в чем-то — разные.

Она узнала это от Идриса, а в словах своего названного брата она нисколько не сомневалась.

— А что между ними? — удивилась Халима, и девочка пожала плечами.

— Не знаю. Я только слышала, что вместо пустыни там море, полное не песка, а воды.

— Такое же большое?!

— Да.

— Наверное, люди, живущие в местах, где столько воды, очень счастливы, — задумчиво промолвила Халима.

— Эту воду нельзя пить.

— Разве такое бывает? Вода не может быть бесполезной!

— По ней можно передвигаться.

— По воде?! Это как?

Анджум замялась. Идрис объяснял ей, но она не очень-то поняла.

— В таких… больших корзинах или даже не в корзинах…

— Ты говоришь о том, о чем не имеешь ни малейшего представления, — строго заметила женщина, сделав вывод, что дочь несет чепуху, и прекратила этот бессмысленный разговор.

Издали город сверкал в лучах полуденного солнца ослепительным белым пятном. Шейх Сулейман и его люди въехали в него со стороны арабских кварталов, где высились минареты и круглились купола мечетей. Ни Халима, ни Анджум никогда не бывали ни в одной из них.

Очутившись на городской улице, женщина и девочка с любопытством вертели головой, благо ничто не мешало обзору: бедуинки не носили покрывал и не прятали лицо.

И дома, и мостовая были накалены солнцем; над землей колыхалась жаркая дымка. Лабиринт поднимавшихся вверх переулков был запутанным и извилистым, стиснутым глухими стенами жилищ. Кое-где встречались небольшие площади, на каждой из которых, как правило, бил фонтан.

Возле источников собирались закутанные в плотные покрывала женщины с кувшинами в руках, а мужчины тем временем дремали в редких тенистых уголках. Иные из них — в основном богатые арабы в шелковых бурнусах — сидели под навесами и пили чай или кофе из маленьких фаянсовых или медных чашек, изящно держа их пальцами и важно беседуя.

Анджум изумило обилие кипарисов, смоковниц и пальм. А потом она увидела море.

Когда они взошли на холм, оно открылось перед ней во всем своем великолепии. Оно выглядело ослепительно-синим и безмятежным, словно пребывавшим в глубоком полуденном сне. Анджум поразила его прозрачная, неподвижная сияющая гладь.

Девочка вспомнила про зеркало Джан, в котором увидела только себя, но не сестру, и ей почудилось, что поверхность моря способна отразить в себе буквально все. То было зеркало мира.