Книга Принцессы оазиса, страница 230 – Лора Бекитт

— Это не то, о чем ты подумала, — добавил полковник. — Поверь, сейчас я не дорожу ни положением, ни карьерой. Для меня важно другое. Если меня отдадут под трибунал, некому будет позаботиться о Берте. — Он сделал паузу. — Я знаю, что ты согласилась бы, но это не поможет. Она очень расстроится, а это может стоить жизни нашему ребенку. Прости, если я кажусь тебе жестоким.

— Я все понимаю, — твердо произнесла Байсан и попросила: — Покажи, как обращаться с оружием. Я не собираюсь ни в кого стрелять. Просто это придаст мне уверенности в себе.

— Женщина не должна уметь стрелять. Это неправильно.

Байсан горько усмехнулась.

— Что и когда было правильным в этой жизни, папа? И потом тебе ли не знать о том, что женщины нашей семьи способны на все!

Тяжело вздохнув, Фернан вышел во двор и поставил вдоль забора несколько пустых бутылок. Он держал руку Байсан, показывая, как целиться, как взводить курок.

— Главное — внутреннее спокойствие и твердость. Соберись, сосредоточься на цели, ни о чем не думай.

Она выстрелила, сперва неудачно, потом вернее, и в конце концов ряд бутылок разлетелся на куски.

Фернан присвистнул.

— Ты моя дочь!

Байсан посмотрела ему в глаза.

— А что ты можешь сказать обо всем случившемся? Как отец?

— Что я уважаю твой выбор, каким бы странным он мне ни казался. Что мне больно оттого, что, возможно, ты не сможешь быть счастлива ни там, ни здесь. Что я страдаю, потому что приложил к этому руку. И что я все-таки ни о чем не жалею.

Когда она ушла, полковник вошел к Берте. Она лежала неподвижно и смотрела в потолок.

Фернан знал, что хотя в ее беременности был виноват только он, потому что ему и в голову не пришло проявить осторожность, она приняла неожиданную ношу, как драгоценный божий дар, а страдания — как бремя, о котором нельзя роптать. Чувствовал, что, просыпаясь утром, Берта с трудом верила в то, что выдержит до конца грядущий день. Она страдала безмолвно, как грешница, хотя полковник и был против этого.

И вот сейчас ее обращение к нему впервые показалось ему похожим на упрек.

— Мне кажется, — без вступления произнесла молодая женщина, — ты должен помочь своей дочери. Поверь, это настоящее чувство, потому что ему свойственная жертвенность. Редкий случай, когда человек думает не только себе. Во имя свободы Идриса Байсан готова отречься от всего.

— Она тебе все рассказала?

— Уже давно. Но я не могла выдать тайну, потому что эта тайна принадлежит другому человеку. Сейчас со мной твоя дочь не обмолвилась об Идрисе ни единым словом. Полагаю, она пощадила мои чувства. Но вы говорили громко, и я все слышала. Прошу, помоги ей! Не думай и не беспокойся обо мне.

Увидев, что Берта плачет, полковник быстро произнес:

— Успокойся, любимая. Тебе я не могу отказать. Клянусь, я сделаю все, что от меня зависит, все, что только возможно.

Байсан возвращалась домой в сумерках. Горизонт погружался в синеватое марево, а с моря веяло желанной прохладой.

Девушка не любила этот последний вечерний час перед наступлением темноты, час неизвестности и смутной тревоги, разделяющий день и ночь, когда очертания города причудливо размываются на фоне постепенно обесцвечивающегося неба, а силуэты людей кажутся причудливыми и странными.

Байсан ехала по узкой, вымощенной камнем улочке, где гулко раздавался дробный стук копыт Айми, ехала, погруженная в свои мысли, когда из тумана выступила какая-то фигура.