Книга Её Сиятельство Графиня, страница 98 – Лика Вериор

От чего я умерла в этот раз? От неразделённой любви? От задетой гордости? От стыда? А может от страха — перед будущим, которого не хочу?

Меня ничего не ждёт. Жизнь — и я, безусловно, благодарна за неё Господу — уже не приносит радости. Я сделала, что могла, сделала, что должна была, но разве могу ли я существовать на одной лишь идее? Человек обязан продолжить род, воспитать достойное потомство, преумножить себя и свои благодеяния, а я — вероломно — даю от того обет: обет безбрачия и бездетности.

Дни, слишком похожие друг на друга. Страх — такой одинаковый и такой разрушительный. Вечные переживания — а сделала ли достаточно, а будут ли плоды моих трудов? Усердно ли я работала ради последней жизни?

Смерть ждёт каждого, и никто не знает, когда она придёт. Случится же это лишь единожны. Раз я это понимаю так ясно — почему строю из себя героиню шекспировской драмы? Выпить яду и броситься вслед за возлюбленным в надежде, что уж после смерти мы будем вместе? Какой вздор, тогда дорога мне только в Ад. Да и возлюбленный мой — жив…

Какая же я глупая! Как бы ни боролась с собой, сколько бы ни сдерживалась: женщина всегда остаётся женщиной — склонной к эмоциональности и с таким набором чувств, испытываемых за секунду, которые мужчинам и за всю жизнь не испытать.

Чёрствый оловянный солдатик! Да как он может так со мной! Придумал себе жертвенную роль и ходит, как перст, сам себя казнит — непонятно за что. Хотя и я недалеко ушла. Зачем казню себя? Вот то-то же…

Как же тяжело жить! И как бессмысленно существование, подобное моему. Определённо, Господь создал всё парами, парами мы и должны проходить этот путь, иначе почему одиночество ощущается, как болезнь?

Вздорные мои поступки, вздорные мои мысли! Зря меня не пороли в детстве, может, понабралась бы ума!

Илья после приёма тоже ходил сам не свой. Хотела расспросить его об имаме — не стал разговаривать, но вечерами всё равно приходил — просил чай и сладости у камина. Так и сидели молча, но уютно, а мне всё думалось — может и его сердце теперь не свободно?

Жизнь продолжалась, но томным дням суждено было прерваться с одним из рассветов. Впрочем, правильнее было бы сказать, что прервалась томная ночь, но, как бы там ни было, что я точно могу заявить — в жизни моей появилась та самая искра.

— Графиня Елизавета Вавилова, имею предписание сопроводить вас на аудиенцию к его императорскому величеству.

Глянула на сонную Лару. Мы поплелись встречать раннего гостя, едва одевшись, даже не пригласили его в дом, и теперь я вглядывалась в его лицо через едва открытую дверь — сквозь рассветный сумрак и вуали. К сожалению — узнавала. Начальник Третьего отделения императорской канцелярии — Тимашев, Александр Егорыч. Его крысоватое — уж простите, что есть, того не отнять, — лицо трудно было не узнать. Гроза дворянства — и по мою душу?

— Позвольте узнать, в чём причина столь срочного визита, ваше высокоблагородие? Почему мне не сообщили заранее?

— Не смею знать-с, — он вытянулся по струнке. За спиной его я разглядела мнущегося жандарма — молодого, но, видать, способного, раз так скоро дослужился до звания. — Государь желают с вами беседовать-с. Прошу-с, — его рука беспардонно схватилась за дверь и попыталась открыть шире. Я вцепилась в ручку, не позволяя. Лара, скабродию не показавшаяся, тоже. Так и стояли, перетягивая дверь то в одну, то в другую сторону.