Книга Елена Глинская. Власть и любовь. Книга 1, страница 94 – Александр Козлов

Когда они вошли внутрь, их сердца наполнились ужасом. Местами стены сарая были испещрены свежими царапинами — глубокими бороздами, оставленными, судя по их форме и глубине, железными кандалами. Казалось, что какой-то отчаявшийся узник пытался вырваться на свободу, оставляя на стенах следы своих мучений.

Окна, когда-то выходившие в сад, теперь были заделаны сломанными досками, прибитыми наспех, словно тот, кто их устанавливал, торопился скрыть то, что происходило внутри. Однако через щели между досками проникал слабый свет, освещая самое ужасное — бурые пятна крови на полу, еще не успевшие потемнеть. Их яркий цвет служил безмолвным, но неопровержимым свидетельством о случившейся здесь недавно трагедии, а многочисленные пятна указывали на то, что жертва испытала страшные мучения.

В сарае стоял тяжелый, затхлый запах, от которого перехватывало дыхание. Пыль, поднявшаяся от шагов вошедших, медленно кружилась в слабых отблесках света, проникающих сквозь щели в стенах. Казалось, само помещение хранило следы недавних страданий, и даже камни, подпирающие стены, будто бы оплакивали то, что произошло в этом месте.

Борис Горбатый нахмурился: эта мрачная картина не оставляла сомнений — здесь происходило что-то ужасное, и следы этих преступлений были настолько очевидны, что их невозможно было скрыть или отрицать.

— Зрите сие? — указал Борис Иванович своим людям на особенно темное пятно у дальней стены и обернулся к Шуйскому, который неотступно следовал за ними.

— Здесь ты приказал откромсать язык своему холопу? — спросил он, глядя исподлобья. — Кровь еще не успела в доски впитаться — злодеяние содеяно совсем недавно.

Шуйский, сощурившись, промолчал.

Дьяки, затаив дыхание, склонились над местом, указанным князем Горбатым. Один из них осторожно собрал несколько засохших капель в специальный сосуд, предназначенный для хранения улик.

— Зарисуйте каждую подробность, — велел Борис Иванович. — Сии следы станут доказательством того, что здесь не токмо истязают слуг, но и калечат их тяжко.

Дьяки принялись за работу, тщательно записывая в свитки все улики: кровавые пятна, следы от железных цепей и глубокие рубцы. Шуйский молча стоял в дверном проеме сарая, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

Горбатый тяжело вздохнул и, покачав головой, посмотрел на Василия Шуйского:

— Не подобает православному боярину столь зверски обращаться с людом своим. За все воздастся в сем мире: и за добро, и за зло.

— Как будто в твоем поместье все гладко да благодушно! — огрызнулся тот.

— Нет, не гладко и не благодушно вовсе, — отвечал Борис Иванович. — Но жена моя не является во дворец к великой княгине и не мелет языком, аки помелом, на весь свет.

Шуйский стиснул зубы, но промолчал.

Пока приставы, вооруженные нагайками, тщетно старались добиться правды от перепуганных слуг, дьяки, вооружившись чернилами и пергаментом, тщательно зарисовывали и описывали каждую находку, каждый след, указывающий на преступления. Их записи послужат неопровержимыми доказательствами против хозяев поместья, раскрывая неприглядную правду о бесчинствах, происходящих за высокими стенами родового гнезда Шуйских.

Сумерки уже сгущались над поместьем, когда во двор с шумом ворвалась тройка резвых саней. Из них стремительно выпрыгнула Авдотья Шуйская, не дожидаясь помощи кучера. Глаза княгини метали молнии, а расшитый золотом опашень развевался на морозном ветру.