Книга Белые ночи, страница 12 – Джо Смит

А ты улыбаешься, щурясь северному солнцу. И нет в тебе никакой суровости и уж тем более отстранённости или «звездности». Будто из желания поддержать меня в абсолютном раздрае чувств, аккуратно берешь мою ладонь и ободряющее пожимаешь.

— Все нормально, серьезно. Не беспокойся.

Вот странно, нет же в английском формального разграничения на «ты» и «вы». Но почему-то мне кажется, что ты имеешь в виду именно «ты». Я же определенно обращаюсь к тебе на «вы» – за вычетом моих внутренних монологов – и не потому, что ты на сколько-то там лет старше меня. Тут что-то другое.

И что-то другое со мной. Определённо. Ведь кто я была? Твердый, много дерьма повидавший психолог в Доме, где заветная мечта каждого ребенка – найти семью. А теперь я кто? Вот прям тут, прям вот сейчас? Ты знаешь, Дэниэл Локвуд? Я нет.

Мы возвращаемся к стоянке. В кострище уже пляшет огонь. Лицо у Дэниэла нечитаемое. Только в темноте зрачков пляшет пламя, блеклое из-за утреннего света.

Пока компания располагается, я отправляюсь на поиски трав для чая. Мне надо переключиться. Просто оставить вот это вот все. Дэниэла Локвуда, бешеный стук сердца, сдающий меня каждый раз – и снова стать той, кого я узнаю.

Выискиваю молодые можжевеловые веточки, едва проклюнувшуюся мяту. Чем дальше от реки, тем теплее. В окружении деревьев не только дышится по-особенному – вообще, весь окружающий мир воспринимается иначе. Он будто схлопывается до одного единственного окошка в прорехе между верхушками сосен и кедров. Задираю голову. Небо ходит низко, накрывает, стирает ощущение времени и собственного тела в его тягучем потоке. Ощущение, что вот оторвалась от земли и поплыла за облаками.

Это, наверное, хорошо, что Локвуд не увязался за мной. Я бы фиг ему смогла объяснить, почему притормозила на полянке, раскинула руки – и покачиваюсь вот так, на носочках, в такт бегущим по небу облакам. Это хорошо, что он там, в лагере, отвечает безупречно вежливой своей улыбкой на визг и крики приехавших девчонок. Раздает автографы, фотографируется, широко раскинув руки. А они повисли там на нем, не обращая внимания на то, что даже в такой вот ситуации он печется об их личном пространстве – раскрыл ладони, избегая прикосновения к спинам и плечам застывших от счастья фанатееющих дамочек. О, как же хорошо мне знакома эта его манера.

На подходе к лагерю слышу умиленный писк – значит, я не ошиблась. Ну вот кто меня дернул ехать сюда, с ним? Заталкиваю глубже всколыхнувшийся было поток паники. Ладно, не съедят же они его! И все-таки подхожу к палаткам с опаской. Да, фото-сессия в самом разгаре. Мистер Локвуд мягко улыбается, руками никого не касается – все чинно-благородно. Но ко мне-то он прикасался! Когда выуживал из машины. Еще и как! Прошелся ладонью по запястью и – о, остановите меня прямо вот сейчас кто-нибудь – приобнял за плечи, прижимая, едва заметно, к себе! Почему? Мне-то за что это мягкое, невесомое ощущение его рук и туловища? За что он мне, объемный, с этими ощущениями тепла и еще чего-то очень необходимого? Стоп. Надо тряхнуть головой, проморгаться, зажмуриваясь на вдохе – и перестать задавать вопросы, ответа на которые боишься получать.

— Всем привет! – сиплю приторно-радостным тоном. Машу перед собравшимися таежной добычей.