Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 88 – Галина Калинкина

После воскресной службы протодиакон велел Лавру обождать. И когда в храме бережно сбирали свечные огарочки, спускали паникадила, гасили лампады, когда люд расходился, Буфетов обронил:

— Человек один знатока спрашивал по иконам, по книгам старинным. Ему по службе требуется. Я твоё имя назвал.

— Да как же, Лексей Лексеич?

— Ничего, ничего. Ты дока. Как канонник в детстве переписывал, а? Рисунок у тебя хорош, рука точная, на загляденье. Авось, и заработать выйдет.

— Да что за работа?

— А ты, погоди, сейчас отыщу его. Он хошь и не наш, нанятый, а вроде чистый. Головщика-то ноне потеряли своего. А Павел крюковому пению обучен. В канонархи бы его, в регенты. Слыхал, как выводит?

— Тот самый?

— Тот, тот. Обожди маленько. Дело важнецкое.

Протодиакон, непоседливый для своего возраста человек, поспешая, зашаркал вглубь храма. Лавр остался ждать возле апостольских колонн, скользя взглядом по их тёмно-коричневой глади и позолоте под самый купол: неужто, помощь прибудет? Оставшиеся прихожане клали малые земные поклоны на уход и складывали подрушники в стопки. Кто с подрушником пришел, с ним и уходил, возвращали заимствованные. За спиною, совсем рядом, негромко переговариваясь, прощались две старухи:

— До четвертка. Нынче чижало мне досюда добираться-то… И колени слабые. Да кто ж поможет?

— А ты на кого надеишьси? На Бога надейся. Больше-то не на кого.

— Глянь, глянь, а вот в лиловом сарафане хто же, девка-то с младенчиком?

— То Игнатова жена с мальчуганом.

— Игнатова? Скажи-ка. Ну, пойдём что ль и мы.

— Таперича, кума, до субботы.

— А в четверток что жа? Ну, как Бог даст.

Расходились по одному. Последние медлили. Рядом знакомцы-бородачи перешёптывались.

— Говорят, в Херсоне броневик пустили под именем «Антихрист».

— Не в Херсоне, а в Севастополе.

— Слыхал, в Сарапуле красные арестованных затопили.

— Как затопили?

— На барже.

— Живыми?!

— На землевозные шаланды посадили. Днище раскрыли и нету людей.

— Господи! Да что за нантские нойяды! Тогда священников топили в реке, связанными. Убийцы после говорили, жертвы не могут пожаловаться на жажду.

— Вот так нойяды! И у нас. Тут. Такое. И в наше время.

— Да, времена страшные. Порохом пахнут…серой.

— Последние времена.

Обернулся. Нет никого. Дверь протяжно ухнула.

Лавр ожидал богатыря былинного, русского святителя, с окладистой бородой, косой саженью в плечах, мощной богатырской грудью. Любопытно взглянуть на необычного человека. Не оставляло, не уходило, переливалось внутри, как клирос тянул «Се удалихся бегая». Голосина, словно у певца Шаляпина: «Ныне отпущаеши…». Из-за колонн от свечного ящика вышли двое: протодиакон и щупленький узкоплечий мужичок в распахнутой тужурке поверх гимнастёрки, мятые галифе, сапоги не первого года носки.

— Вот, Павел, знакомься, тот самый Лаврушка. Сказывал я тебе.

— Павел.

Человек протянул было руку, но тут же осёкся и поклонился в ответ на поклон Лавра.

— Вы ли там на клиросе…?

Павел рассмеялся. И по голосу стало слышно: он, он, тот самый голосина. Вот ведь природа какие штуки выделывает. В обычном по нынешним голодным временам, тщедушном теле голос мощи иерехонской. А волос тускло-пепельный, бородка жиденькая в рыжину отдаёт, то ли свежая, недавно отпустил, то ли не растёт вовсе. Лицо чухонца, бледное, плоское. А глаза светлые-светлые, даже не разберешь какого цвета.