Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 350 – Галина Калинкина

— Только под домашний арест не садите. Вот листа лаврового добыла вам…свежего.

— Какого же свежего, когда он сушеный?

— А не скажи, зато свежего урожая…из самого Тифлиса.

— Лист лавровый в пищу не употребляется…– отстраненно обмолвилась Мила.

— В муку от паразитов положь, – нашлась нянька.

— Лист лавровый в пищу не употребляется. Лавр – это дафния, доживает до ста лет, – продолжила Мила и тут же опомнилась под изучающим взглядом няньки. – А лаврушку ты с мефимонов прихватила?

Ко спасению смущённой Олимпиады Власовны в кухню вбежала Шуша, крича что-то нараспев. Обняла няньку и закружилась с нею.

— Ну, взялась канонаршить. Да стой ты!

— Лето ведь! Сапоги в починку и айда!

— О, ты ещё мастера отыщи. Ныне ремеслу-то кто обучен? Одни законники кругом, авокады. А каблук починить некому. Или стельку поменять. Вот был у нас сосед-сапожник, Аркашка. Вот он руки имел.

— Адвокаты, – строго поправила Мила.

— Нянюшка, иди к окошку. Иди, иди. Вон ту башню видишь? Девятиэтажку? – Шуша звала няньку и посмеивалась. – Там сапожник Аркадий Иванович и живет.

— Все говорили, Аркашка-дурак, Аркашка-дурак… А он вон какие хоромы себе отгрохал, в девять этажов.

— Там и Буфетовы живут.

— Аркашка с дочкой Ляксей Ляксеича что ль снюхался?

— Липа, что ты несешь? – недовольно перебила их Мила. – А ты, Александрин, почему в сапогах?

— Достала. Австрийские.

— Красные? Сомнительный цвет. И слово какое противное «достала».

— Да, ты что! Я четыре часа за ними в «Обувном» за горкой отстояла.

— И в починку уже?

— Это к слову. Поговорка такая.

— И где ты тепло учуяла? Холодно, будто не лето. Впрочем, мне всё равно. Как надоели ежедневные разговоры о погоде! Будет ли нынче дождь, не будет ли нынче дождя… Выйдет бюргер, не выйдет…Спрячется бюргерша, не спрячется. И почему людей так занимает погода? Скучнее могут быть только чужие сны и письма.

— Дожди даны и даримы, тётя.

— Милочка, тебе бы в церкву сходить. Попросить Марию Деву.

— Что мне просить? Всё и так даётся. Без молитвы. В моём случае – на несчастье.

— Что тётя сердится? – прошептала Шуша вслед удаляющейся Миле.

— Не понять тебе, колотырке, – нянька потуже перестегнула булавку на платке под подбородком и сокрушенно пригорюнилась. – Не девкина кручина, бабья. Теперь поздно о том спохватываться.

— И чего Мила себя заморила?

— И ты себя блюди.

— Ради кого?!

— Ради чистой души.

— Липочка, чистые души давно сошли. Лаврик и Ландыш – последними были.

— Ээ… герои не повыведутся на Божьем свете.

— Для меня, знаешь, кто герои? Те, что в мороз, в стужу, в голод сидят в красной Москве и глубокомысленно обсуждают приёмы кьяроскуро, полисный строй Древней Греции, шуммерскую клинопись, лекарственную фармокопею.

— Это ботаник-то? Чепуха-на-чепухе, что ли?

— Да, Константин Леонтьевич, герой, профессор. У себя на кафедре, говорят, строгий и нетерпимый был к «блатникам». А перед Мушечкой своей такой ласковый и преданный.

— Ну с ней попробуй, не будь ласковым. Заколет своими инъ-ек-ци-ями.

— Евсиковы оба и Колчин люди выше среднего. Теперь кругом середнячки по учреждениям. Не человек, а штамповка с конвейера. Средние люди – просто и скучно. Теперь и женщин, как Вивея и Милица нет.

— Милица всё от Леонтия Петровича переняла.

— Да, эпидемиологи особая каста.