Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 347 – Галина Калинкина

И пусть вокруг другая жизнь течёт, не твоя. Такая, где и прещения, и гибель. Такая, где и помолиться человеку нельзя ни на собор, ни на могилку, ни на помин души, ни на прощение. Всё надо вечера ждать, чтоб, устав за день от сокрытия чувств подлинных, неподдельных, пришёл человек домой, встал в свой угол и перекрестился без опаски. Нынешние верующие, словно первые христиане, прячутся от язычников «краснокожих», уходя с молитвами в свой малый мир внутри бескрайнего мира безбожия, уходя из города прельщённых на свободы окраины. И праздники у них разные. Одни в фанфары трубят, другие перед образами ликуют. У одних восторг на передовицах и комсомольские пасхи под искажённым «шагреневым» солнцем, у других восторг от почек зелёных – чуда зарождающейся жизни или пения знаменного. И те, и другие – люди этого Света. Два разных мира, не закрытых, но не проникающих – нестыкующиеся эпохи. Зазор всегда есть. Отворена дверка. Горе поднимает дух, на счастье не возвысишься. Не многим удаётся в счастии к Нему прийти, не в горе. Но делающим беззаконие низринутыми быть, пусть помнят. Придётся и им мышей продавать. Да будут перед Господом всегда. Истребится с земли память о них.

И пускай другая течёт жизнь вокруг, не твоя. Бог награду дал – жить со своими. Тебе сюда возвращаться. Здесь возжигать лампады. Отсюда радость черпать и веру отсюда – из этой земли. А вера не побеждена и непобедима. Бери светильник – чтобы горелсветильникво всякое время – и ходи освещай светом Господним тьму египетскую. Оглядись, где стоишь. А где стоишь, там и помощи дай. Тут она – родина, обожжённая красными звёздами, тут: за спиной, под ногами, над головою, за плечом, под локтем, в трамвае, на лестнице тюремной, в приютской столовой, в музейном подвале. Недобрая родина твоя. Гонит, гонит… Как объяснить им – теперешним собственникам земли твоей, что ты не враг городу, стране, в которой пророс травою погостов нескольких поколений предков? Как донести, что по-иному чувствуешь родину? Почему твоя любовь делает тебя изгоем? Но в тебе нынешнем будто другой человек заговорил, не изгой. Они хотели старого изгнать. Они хотели нового человека. Вот он вам – новый. И новый смотрит на окружающее безобразие не как тот безусый корсак, дрогнувший неумеха, а как мужчина ответ держащий за ад кромешный. Он не случаен тут, он – хозяин места, какой силён любовью к женщине, ребёнку, дому, слободе, городу. Любить – постоять за своё, своих, драться, жизнь отдать, сердце вынуть. Любить – когда вступиться, когда отступить, но не отвернуться.

Таврическая слушала мысли высокого человека, почти под стать ей самой, величаво высилась над садом, как колокольня Воскресения Христова, соперничавшая в росте с самим Иваном Великим. С её высоты видно, как Липа сызнова всплакнула, но уже не катастрофически, вытерла слёзы и вот возится на порожке террасы с ребёнком, уложенным в большую кошницу, как в люльку. Вернувшийся Толик ёрзает возле «сестрёнки». Ну, вот и дома. Сейчас станут греть воду и купать ребёнка в тазике, мыть волосы с дороги. Как красивы женщины, купающие ребёнка.

А в Костика стреляли. Котька, Котька, Чепуха-на-чепухе… Скучно тебе жилось, искатель?

Из отворённых окон в сад льётся музыка и достигает яблонь, вишнёвых посадок, груши и даже берёзок, перескочивших самосевом через забор из перелеска возле тракта. Молодняк перескочил, старый сад посторонился. Дома. Вита играет. Сабанеев, кажется, десятый опус. Музыка оседает в саду меж дерев. Вот так и жизнь их осядет в саду том, и встанет память о жизни прошлой. Но пока дом возвышается над садом – полон голосов взрослых и детей.