Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 321 – Галина Калинкина

— Поп, что ты шепчешь? Поп! – женщина-квартхоз наклонилась над сидящим. – Кто тут? Лежит кто-то… мёртво лежит.

— Воры, воры, – слабыми губами ответил ей старик. – Криптия. Головорезы.

— Да тут убитый! Солдаты!!

— У попа руки в крови!

— Гля, робята, вона нож валяитьси.

— Вставай, старик, ты арестован.

Милиционеры рывком поставили ослабевшего дьячка на ноги.

Бежать с увесистой поклажей в руках по разбухшей почве не выходило, всё медленнее шли и скользили по наклону церковной горки. Замедляли шаг, оглядывая тьму и оборачиваясь друг на друга: подсобить? Пару минут назад выбрались из дровяной дверки подклета на задний двор и почти сразу за оградой кладбища услыхали выстрел и вскрик. Остановились.

— Костик!

— Ты что, Лантратов? Откуда? Спит твой Костик в такой дождь. Должно, милиция предупредительный даёт.

— Идёмте… Полночь скоро. Часа три льёт…

— Рассказывайте, что и как.

— Они же завтра… должны были… завтра!

— А тебе, Филиппка, чекисты ничего не должны. Тем более, докладываться.

— Я Филиппа с головщиком… спутал… Муханов наверх вещь… втащил. Я помочь… Потом драка…

— А я в подклет полез… Там оторопь взяла. Жутко. Колоды и надгробия. А как дверца заскрипела, думал, гроб открывается… Струхнул, осел наземь.

— А свет?

— Дак там сквозняки… Задуло. Ну, один мимо меня прошёл на лестницу. Думаю, живой, не мертвец же спичками чиркает… Вещь готовую на ходу прихватил, ушлый.

— Жох-парень.

— Ну, я слышу, наверху Лавр с ним сцепился… Думаю, что же я-то струхнул?! Вылезаю, да второго не ожидал. А тот меня не ожидал. Со страху палить взялся.

— Старшой?

— Ну да, толстый. Бух…над ухом. Тоже, видать, гробов не любит. Ты чего, Лаврик, смеёшься?

— Да с детства не дрался. А тут во второй раз вот. Слюна солёная, губу разбил, видать. А ты сам чего смеёшься?

— А ведь не страшные они, чекистики… Я старшому кэк… по ногам врезал…

— Ты что, Гора, не страшные? Страшнее их нету. Деревянные к чужому горю.

— А чего ж ты не испужался?

— А души их на всю глубину не видать. Кабы увидали всю, до дна, вот тогда жить бы не захотелось на свете. Чтобы они прихватили, не окажись нас, представить больно.

— Молодцы вы, робята. За донкихотиков не серчайте.

— Да что мы?! Побитые вон.

— Побитые – не побеждённые. Не вышло у их.

— Господь усмотрел. Не мы.

— А я-то, я-то, вот расскажу вам… Погодьте, отдышуся. Попался, как подпасок, нынче. Добрался к жёниной родне, да бесполезно. У них на постое чужие: подселение с уплотнением. Ехал с Таганки на трамвае, укачало, приснул маленько. А потом кто-то хвать за плечо. Вскакиваю, облава. Забирают мужское население. На ходу присудили принудительные работы. Я отбрёхивался, да не вышло. А кабы не сдался, зацапали бы – у меня ж револьвер в кармане. Погнали на Яузу, там казарма большевистская, протекла крышей. Солдатики на выезде. Так они гражданских хапать с улицы. Крышу худую затягивали брезентом. Думал, не вырвусь.

— А дождь зря мы кляли. Он с улиц народ прогнал.

— Верно, Лаврушка, ни души. Погодите, дайте передохнуть. Не поспеваю я за вами.

— И вот зачем мы схлестнулись?

— Стой, Филипп. Как зачем? Жалкуешь?

— Да не жалею я. А ведь они и завтра придут изымать, что толку от нас.

— Нет, Гора, что ты. Мы что-то тут сделали, а где-то в другом сдвинется. Авось, не придут.