Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 318 – Галина Калинкина

— Что здесь?

— Ни…не…

— Чего шепчешь?

— Жутко там…

Постояли молча. Лавру, стало казаться, будто темнота наполняется враждебностью, из мягкой и бархатистой превращаясь в колкую и острую, пробиваясь под кожу неприятным шевелением. Глаза заслезились от напряжения. Силуэт напротив придвинулся.

— Ну вот зачем, зачем ты… Что теперь делать-то будем?       – просипела фигура сфальшивившым голосом.

— Ждать.

— Кого?

— Не понимаешь?..

— Может, сами? Без капитана Варфоломеева. С ним тебе не договориться.

Лаврик, выпрямляясь, напрягся, постарался слева отыскать керамические кирпичики, но рука ни на что не наткнулась, повисла плетью в недоумении. Захотелось отступить на шаг-два, присесть, нащупать полешки в вязанке или кочергу, да нельзя подавать виду.

— Павел, ты? Здесь?!

— А я тебя сразу признал, Лантратов. По росту, – человек заговорил обычным голосом, выдававшем в смутном образе головщика церковного хора. – А ты меня что же?

— Не сразу… по запаху…

— Вона, и ты узнал.

— Выглядел всё с клироса? Перемётчик!

— Смешно, ей-ей…С чего мне перебегать-то? Я – не от вас к ЧеКе переметнулся, я – из ЧеКи к вам, – Муханов чиркнул спичкой и посвятил в лицо Лантратова.

Близко запахло серой.

— Убедился? Я, я, Пашка Муханов. Без формы сёдни. Но у тебя будет час при мундире меня увидать, – Павел подул на обожжённый палец и чиркнул следующей спичкой. – Пока от старика с деревяшки подачек ждёшь, я коммунистом заделался, повышение светит. Но у меня к тебе, Лантратов, классовой ненависти нету. Ты просто не стой на пути в моих делах.

— Мы же молились вместе. Христос видел!

— А ты в свидетели Его приведёшь?

— Не пойму я: ты верующий или чекист?

— Наивен ты до глупости. Мне не то, не то не дозарезу. Одно скучно, другое – хлопотно.

Спичка догорела.

— Слышу тон радостного торжества. Но не маловато ли, Павлец? Всё же на Божье дело покусился. Большего бы просил, а то звание – пшик.

— С начала знакомства нашего чувствовал твою издёвку: и ростом мал, и знаний нет, и веры слабой. А тебе, оглобле, – всё.

— Не росту в тебе мало, а души.

— Мы, Лантратов, в разных мирах живём. От твоего мира объедки остались, а в моём – душа не нужна. С сильными надо быть рядом – всё просто.

— Это капитан твой сильный? Ты трепет перед ними чувствуешь, потому что они оправдание твоему иудству.

— А ты, лакировщик, может, сам храм-то обнести хочешь?

— А не ты ли разорить пришёл? Но уйдёшь с пустыми руками.

— Это кто ж так постановил?

— Здесь я постанавляю.

— Тихоня, а разговорчики контрреволюционные. Тебе, долгогривый, не чашки разбирать, в священноиноки податься. Начётчик. Святоша. Праведник.

— Чужая правда кривде глаза застит? Запах с ладошек не сойдет, никакими примочками не выведешь… Осиной пахнут.

— Надоел ты мне, Лантратов. Ну, слушай, попа-то вашего – контрика – мы вчера придавили.

— Вот чем твои ладони пахнут: горячими брызгами.

— Зря ты про ладони. Частности про конец иерея хочешь? Может, на лавку присядем, побалакать?

Лавр туловищем дёрнулся вправо, и вправду собираясь отыскать лавку. Но боковым зрением уловил промельк тёмной фигуры в свою сторону, молниеносный звериный бросок. Чуть успел спиной развернуться к печке и тут же ощутил удар в шею чем-то тупым, железным. Задело ключицу, левая рука как одеревенела, иголочками закололо. Присел от боли и угодил в поленницу. Загремели дрова и кочерга о железный настил перед топкой. Одно полешко здоровой рукою ухватил за шершавый край. Промелькнуло, не дотянул тот росточком…а кабы в висок угодил…