Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 305 – Галина Калинкина

Леонтий Петрович засмотрелся на ветку рябины за окном, раскаченную нарядной пичужкой, вцепившейся коготками в кору. Бессмысленное бормотание ветеринара шло ровной баритонной волной и не мешало думать о своём. Вот говорят, русский призывает зиму. Может, и призывает. Но как долго сердце ждёт тепла. Как устаёт русский человек от стужи, от забирающего силы и жизни мёртвого холода. Впрочем, и от иссушающей жары устаёт. Русский настроен на сменность времён, на очередность погод, на разницу ландшафтов, на своевременность и сменяемость. Как иной раз раздражает затянувшееся межсезонье, слюнявость слякотной осени, когда организм мается в предчувствии холодов и маета отпускает лишь с приходом первых морозов. То же и с ожиданием весны: невыносимы резкие повороты на зиму, на холода, туда, обратно во вьюгу.

Ветка вдруг спружинила под лапками, и пичужка непостижимо чудесно опираясь о воздух, взметнула ввысь. И профессор, будто уходил, снова вернулся в комнату. Через ничего не значащее, балагурное, пустозвонное про варфоломеевскую резню, гугенотов и католиков, смутно уловил новое в монологе гостя, подспудно тревожащее сообщение.

— Грядёт в чекистских рядах большое аннулирование. В открытую сплетничают про своих: фанатиков и нуворишей-временщиков. Думаю, сами относятся как раз ко вторым. Уж больно жадно о барыше толкуют. Под ногами у них горит землица-то. Недавно дебатировали о модном священнике из «Живой церкви». Не поверите, на банном полке и за карточным столом в предбаннике решаются судьбы людей. Лидера живоцерковников на днях сана лишат. Да-с. А я пока одному пятки отпариваю, а другому массирую его радикулит, слушаю, слушаю и поражаюсь. Перескажу потом матушке и сестрице за чаем – не верят. Обзывают психом, наветчиком на Советскую власть. А с неделю назад обсуждали в парилке одну каверзу. Слыхали Вы про церковные «двадцатки»? В приходах набирают двадцать человек, берущихся ответствовать за храмовое хозяйство. А после тех самых людей и сажают, как членов контрреволюционных организаций. Так списком и идут людишки в острог. Иной раз видится мне, я – в аду. Обречён наблюдать их голые тела, слушать сладострастные речи или, того хуже, речи инстинктивных человеконенавистников. «Капитан» часто рассказывает второму, безглазому, про некого Пехлевана. Изуверу-кнутобойцу всё одно чьи косточки раздробить: священника или офицера – оба враги победившей власти. Варфоломеев упивается рассказами о средневековых пытках своего подручного. Тот волосяными полотенцами протирает свежие раны мучеников или граблями, сколоченными из палки с гвоздями, сдирает им кожу. По-моему, слушающий его сотоварищ каждый раз вздрагивает, и ладони его пахнут резче при одном имени кнутобойца. А рассказывающий наслаждается видом дрожи у визави. Моих рефлексов они в счёт не берут. Я всего лишь услуга, человек без плоти. Но Леонтий Петрович, может быть, я и раздёрганный неврастеник, а всё же имею душу. Я тип русского неудачника, но не по своей вине. Это ведь так Вашему Богу угодно.

Профессора смущало нечто пропущенное, на чём внимание споткнулось, но покатилось вслед безостановочной словоохотливости гостя. «Начитался про резню. А все-таки спросить».

Вошла тётка, неся блюдце с морковною пастилой. Поставила молча и с поджатыми губами вышла.