Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 297 – Галина Калинкина

— Ну, дай Бог спасётся. Варваруня, тут бумага потребовалась. Найдётся ли у нас?

Когда диаконица принесла разлинованные листы, вырванные из гроссбуха, и чернила, Лавр аккуратным, без помарок почерком вывел: «Список приходского совета храма Илии Пророка, что в Алексеевой слободе». Ниже поставил цифру один и вписал свою фамилию – Лантратов. Передал ручку Ландышу. Вита вписала под вторым пунктом – Неренцева. Буфетов глядел на них мокрыми глазами, что-то дрогнувшее в грудине заставило прослезиться. Диаконица не поняла, чего старик плачет, должно расстроился приходом вероотметчика, отступника Вашутина. А как не сказать? Она и сама плачет день и ночь, только по другой боли. Сердце разрывается, где же мальчонка-то иереев? Вот так вернётся днями Роман Антонович и спросит их всех, а где же мой Толик? Вот что ответишь? Проморгали? Упустили дитя. Знакомая прачка, прежде, до кражи козы Аделаиды, поставлявшая козье молоко младшим деткам Буфетовых, пугала слухами о повсеместных расстрелах попов. Да, неужто? Амнистию все ждут. И ходят слухи, на следующий праздник Дня Парижской коммуны расстрелы вовсе отменят. Да сколько же до того расстреляют?! И за что священников стрелять, скажи на милость?

— А справишься, Лавр Лантратов?

— Именем Господним благослови, отече.

— Бог благословляет. Сынов моих в помощники зови. Их весь приход в лицо узнаёт. А то ведь ночью-то не отворят.

Варваруня, отвлекшись на свои мысли, упустила, о чём говорят, всего и услыхала конец разговора. А расспрашивать не решилась, супруг её какой день не в духе и серчает по ерунде, что возьмёшь с больного.

Ночь с четверга на пятницу просидели в кухне.

Сожгли полдюжины свечей.

Сегодня электричество не подавали в тупик. Щёлкали, щёлкали выключателем, потом отстали от безвинного рычажка. Сна вечно не хватает. А как силишься не спать, так ночь кажется бесконечной. С течением времени лунные блики с их рук, скучающих на столешнице, соскальзывали на скатерть, с кручёной бахромы скатерти – вниз к половицам. Тревога не давала уснуть, хоть веки тяжелели и глаза слипались. Попеременно бегали в библиотеку и прислушивались к звукам из кабинета. Но в кабинете стояла крепкая тишина. Каждая отпускала другую первой спать, но обе не уступали. Как ни храбрились, а всё же под утро обе девушки заснули за столом.

Лаврик вернулся домой до рассвета, в час, когда почти черно, но мрак прорежен и рассеян. Тупик мутно просматривался до бугра. По-прежнему не горели два оставшихся фонаря на столбах. Окна Большого дома со стороны улицы встретили Лаврика чёрным блеском и ночным покоем. Спят. И слава Богу. Дверь, отомкнутая ключом, распахнулась без щенячьего взвизгивания, и он осторожно, стараясь не стучать сапогами и не скрипеть половицами, прошёл верандой мимо входа в зал, мимо слепого окошка девичьей. Выключатель кухни громко щёлкнул под его рукой и вдруг дал ослепительный свет под потолком, совершенно неожиданный для рассветного часа. И от стола на него смотрели два дорогих смущённых сонным видом лица.

— Разбудил?

— Простите, не дождались. Уснули всё ж таки.

— А вы чего же на кухне дремлете?

— Вас ждём.

— Зачем же? Ну, вот сколько неудобств я вам причинил.

— Что же там? Как вышло?

— А хотите, я вам обеим чаю налью?

— Ой, Липа, спросонок не сообразили. Человек, всю ночь на ногах.