Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 292 – Галина Калинкина

— Ну что, поджарили в «муфелях»? На огонёчке-то как?

— У старовера с онгём счёт особый.

— Сегодня, Перминов, отдаём тебя Ревтрибуналу. Там рассудят, ошибся я или верно врага углядел, – Варфоломеев закурил и принялся ходить возле письменного стола от одного окна до другого. Точильщик орал, станок визжал.

Муханов и Перминов одновременно вскинули головы.

Выходит, снова Павел не узнал иерея. Или самого себя хотелось убедить, что не узнал. Да того и трудно узнать в стоящим под лампой с кренделями седом согбенном старике. Старик отвернулся от сидящего и уставился в простенок между окон, где висела репродукция «Ленин на баррикаде».

— Вот посмотри, Муханов, на бессовестный экземпляр, пережиток царизма. Попы – есть термиты, вредители большевистской власти, подтачивающие её здание изнутри и отвергающие неоспоримые достижения. Злостный контрреволюционер. Стоит такой попик на солее и с амвона проникновенно вещает: «Терпели мы большевиков достаточно. Должен же христианин бросить вызов антихристам, скрывающим под неизбежностью и повседневностью возможность свободы? Помните, безбожники против божников стоят». Вещал, Перминов?

— Вещал.

— Антихриста поминал?

— Поминал.

— На проповеди собирал?

— Собирал.

— А положено по сколько человек в одном месте собираться?

— До пяти.

— Разрешение в Исполкоме брал?

— Не брал.

— Ну, всё как ты писал, Павел, в точности. Не отпирается. Вроде бы о культе с паствой говорит, а ведь получается – хулу на власть гонит. Под антихристом Ильича подразумевает. Вождя рабочих и крестьян, борца за справедливость, гегемона мировой революции в такую уничижительную ипостась помещать?!

Муханов покраснел: зачем открыто перед арестованным донесения поминает? Попик – ясное дело, труп, но он-то, Павел, живой, с чувствами души.

— А как победившая Народная Республика с железоклювами эдакими поступать должна? Правильно, уничтожать.

— Свет не загасишь, – прохрипел Перминов.

— Чего, чего?? Ты, падла, гоношишься? Судить тебя будем за антисоветскую пропаганду.

— За чаяние воскресения мёртвых вы меня судите.

— Не гони арапа. Как противника режима тебя взяли.

— Меня не сможете взять.

— Взяли. Оглядись.

— Только Господь возьмёт. Как призван буду.

— Мы твоего Господа упредим. Но прежде, чем Святую Троицу узришь, перед «тройкой» революционной предстанешь. А сщас вот сюда глянь.

Капитан поднёс документ к лицу раскачивающегося старика, всем видом своим грозившего рухнуть на пол без чувств.

— Смотреть, смотреть, говорю! – капитан сунул листок под нос арестованному. – Муханов, иди зачитывай вслух свою «Временную повесть». Он ничего не видит. Гладиатор из него очковую змею сделал…ха-ха…кхе, кхе…перестарался Пехлеван.

Павел вскочил, резкая боль в пятке дала себя знать: как шпору в мякоть воткнула. Дохромал до середины комнаты. И встали они втроём, высокий, тучный и малорослый, под люстрой с кренделями, близко-близко друг от друга. Один глядел в лист бумаги пустыми глазами. Другой уставился стеклянными бычьими в запавшие щели, где у арестованного, как у всякого человека, должны быть глаза. А третий – будто и вовсе без глаз – вдруг вскинул голову куда-то выше портрета штатского в кепке, забравшегося на трибуну, как на гору черепов.

— «Резной ковчежец для Креста. По виду золотой, но не сильно тяжёлый. Резной ковчежец…», – начал почему-то Павел не с верхнего пункта. Буквы у него прыгали в строчках, губы склеились.