Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 277 – Галина Калинкина

— Вот прямо так тебе солдатик и доложил.

— Ну так, не так… А картину я верную нарисовала. Жди, скоро Миррка обратно свои заседания производить будет. Где наш-то?

— В кабинете закрылся.

— А ты чего кислая?

— Липа, поверь, счастье – это минуты незнания.

— Случилось что?

— Тоню зовёт к нам жить.

Вита в запальчивости приняла приглашение Руденского на свидание во вторник. Изначально глупо отвечать на записку о встрече, в сущности, с чужим тебе человеком. Ещё глупее убегать, согласясь, но не дождавшись. Сидя в бывшей галерее Лемерсье на Неглинной, нынешней рабочей столовой, думала о столь странном месте встречи, где и теперь есть на что обратить внимание, например, на мозаичное полотно, не будь она так сосредоточена на своём. Среди громкого гомона, позвякивания посуды и приборов, бесконечности передвижений голодных и полусытых людей мысли Виты занимал вовсе не запаздывающий Руденский, а человек, живущий с нею через стенку, но, кажется, находящийся на другом краю жизни и света, так недоступны ей его внимание и ласка. После смерти брата-молочника Лавр погружён в работу втрое больше против обычного. И со временем они не возвращались к тому разговору, когда требовался её совет: не должно ли теперь Тоню, вдову, ожидающую ребёнка, взять в дом. Вот пришло то подспудное, чего Вита всегда опасалась. Понимала и через понимание оправдывала: нынче вполне чётко проявилась тяга Лавра к девочке из его детства. А где же тогда место для неё, Виты?

Рядом за столиком двое рабочих нахваливали друг другу суточные «шти». По всей кубатуре галереи Лемерсье разносился мерзкий запах перебродившей квашенной капусты. Вениамин Александрович запаздывал. Нынче совершенно невозможно рассчитать время пути из одной точки города в другую. Когда наконец её визави появился, вид его вызвал недоумение у Виты. Неожиданно видеть Логофета без рясы, в задрипанной «женской» куртке из плюша. И даже повязки красной нет на рукаве. Вениамин Александрович нервно оглядывался, щурился в накуренном помещении, пытаясь разглядеть среди обедающей публики Неренцеву. Отыскав девушку за столиком и скомкано поцеловав руку, попросил поменяться местами: пересесть на скамью спиной к двери.

Руденский явно чем-то расстроен и имеет кислый вид овершей столовской капусты. Как он сер и безлик в цивильном. Неужели лишь шёлковое одеяние и наперсный крест превращали кутейника в именитого монаха? А ведь сама она попадала под его очарование. На квартире у адвоката Лохвицкого восторгалась Логофетом. Тогда каждый священник, непохожий на него, казался бесцветным, «неправильным». Тогда близка была подпустить и запачкаться.

Логофет уселся лицом ко входу и уверял, что страшно рад и счастлив свидеться. Причем, «р» произносил то усиленно резко, рыкающе, то с мягкой удвоенностью, гортанно, хотя прежде не грассировал.

— Ах, доягая Вивея Викентьевна, пьяошу пьящения за столь обыкновенное место. Вот на какое суаре мы с Вами собьялись, – вкрадчиво начал Руденский, постепенно сходя на шёпот.

Вблизи Виту ещё более поразил поблёкший вид Логофета, беглые зрачки, нервные жесты, отсутствие всегдашнего лоска. Что-то ощутимо неприятное подступило. Вита искала приличной причины тут же завершить встречу. Давно в прошлом те настроения, когда Руденский намеренно обострял отношения с Лантратовым, строил интриги, а для Виты их примирение казалось важным и непременным условием возможного счастья. Как малозначительны зачастую становятся по прошествии недолгого времени прошлые неурядицы, казавшиеся прежде обстоятельствами непреодолимой силы. Как мельчают при ближайшем рассмотрении люди. Пшют. Неглупый прежде человек – нынче пшют. Гуляка с маской провинциального жуира. Когда он так поиздержался?